kaktus: (Default)
Много стало разных споров, кто русский, а кто нерусский. Часто в сводках стали попадаться аббревиатуры ЛКН ("лицо кавказской национальности") и СВ ("славянская внешность").
При этом под славянской внешностью чаще всего подразумеваются в сочетании следующие черты: светлые (русые) волосы, светлые глаза, нос картошкой. Если посмотреть на русский тип в ретроспективе, то перед нами предстанет вообще какой-то Иван-дурак: белесый, курносый и лупоглазый. Или его антипод - русский витязь: со светлыми же волосами, рослый и с бородой. Да какие же это русские! Украинцы вон - якобы наши предки, а сроду бород не носили, и Иванушек-дурачков среди них почти не найдешь, совсем другой тип внешности. А вот коми, вепсы, мордва, чуваши и мари бороды носят, это да. Русский орнамент - геометрический, красный на белом - чисто финский орнамент. А "национальный" женский наряд - сарафан - носили все угро-финны с допотопных времен. Чтобы узнать, как выглядит одежда славян, надо смотреть на чехов. словаков, украинцев и поляков и даже на молдаван, там и орнамент другой - прихотливый и гибкий, легкомысленный и больше с цветочками.  
Думаю, если те, кто с пеной у рта называют себя "русскими", доказывая свое право не любить всех "иных", покопаются в своей родословной, они будут немало удивлены. И пристыжены - там этих "иных" окажется масса. Хотя стыдиться тут нечего, и я по примеру [livejournal.com profile] mp_na_metle решил сделать себе вскрытие. Вот что получилось.
Мои родители всегда считали себя русскими. Выяснилось в начале девяностых, что, оказывается, русской крови в них почти нет. А может, нет и вовсе. Мама нам всегда рассказывала о примеси немецкой крови со своей стороны: ее дед был немцем. Бабушка по отцу говорила, что я очень типом своим похож на прадеда Якова, который из Ярославской губернии бежал в соседнюю, поколотив помещика - был он черняв и кудряв и, по мнению родни, происходил из цыган. Хотя в Ярославской губернии чернявых и кареглазых много, это исконно мерянские земли. Так что был он меря или цыган, неясно. Потом отец как-то признался, что, за исключением этого прадеда, все его предки - вепсы. Затем случайно я узнал, что мамина фамилия образуется от мордовской интерпретации имени Семен, и родилась она в самом сердце некогда мордовских земель - в Нижнем Новгороде. Прабабка, жена немца, происходит из Сергача - мордовско-татарского городка. Впрочем, совсем недавно сестра навестила родственницу в Петербурге, и та вспомнила, что кто-то из маминых предков был чувашских кровей. 
А так, чё, я русский. 

P.S. Кстати, за границей все жители бывшего СССР считаются русскими по определению - и не важно, армяне это, узбеки или действительно русские. 
kaktus: (Default)
Прошло 60 с лишним лет, а война не кончается. Чтобы залечить рану, человеку достаточно месяца. Чтобы остроить города, требуются годы. Десятилетиями налаживается экономика. Сколько требуется времени раненой душе? Для нее нет срока и лекарств. Возможно, души кровоточат вечно.

Моя история – это история моего деда Павла Новикова. Нас с ним связывали теплые отношения. Он умер в 1980 году, так и не осуществив своей давней мечты, и в мой последний приезд просил меня: «Доведи эту историю до конца. Найди их».
И вот много лет подряд, листая старые альбомы, я часто брал в руки эту фотографию и рассматривал миловидную женщину с пышными русыми волосами и ребенка, который, как казалось мне тогда, чем-то был похож на моего деда.
Это Грейфсвальд, 1946 или 1947 год. Мастер выполнил портрет в скудной манере тех трудных лет. Тогда не хватало многого, но любовь все-таки была. Эта любовь проявляется во внимании, с которым женщина смотрит на младенца, и нежности, с которой она держит его. Как все мадонны мира. Она довольно молода и, наверное, весела: где-то в ямочке на ее щеке притаилась улыбка. Ребенок спеленут, но подвижен и пытлив. Мне казалось, что ему должна была передаться неукротимая жажда жизни, присущая моему деду. Я знал, что ребенок – девочка, потому что еще в школе я изучал немецкий, и для меня не было тайной слово «Tochter» на обороте фотографии. Слово, написанное чернилами и пером, чуть детским почерком. Мне представлялось, что так может писать человек, который любит смеяться и не верит в силу смерти. Все остальные слова тщательно закрасила сестра деда, когда он вернулся с войны. В том числе и имя женщины. Со временем из-за частых переездов я утратил тетрадь, где со слов Павла Дмитриевича записал его рассказ о военных скитаниях и неизвестной женщине. Помню только, что фамилия ее напоминала Kunz. 
Судьба свела этих людей в растерзанной послевоенной Германии. Они не знали друг друга до этого и не встречались после. Но и после расставания их история продолжалась. И началась она задолго до их встречи. Если верить тому, что все наши пути предопределены, встреча двух одиноких людей кажется исполненной глубокого смысла. А все обстоятельства, способствующие сближению, кажутся ступеньками к этой встрече. Самой большой ступенькой в этой лестнице стала война.
Еще до войны дед прекрасно водил машину, имел опыт руководства и освоил несколько нужных в то время профессий. Работал слесарем, экспедитором, комендантом приграничной зоны и планировал стать инженером железных дорог. Все его мысли вращались вокруг счастья семьи – молодой жены и маленького сына, который родился в 1935 году.
Пока муж часто бывал в командировках, жена Евдокия принимала участие в общественных работах. Она была чрезвычайно подвижная женщина, и в работе успевала больше других. Зимой 1937 года она родила второго мальчика и почти сразу снова вышла на работу. Работая, женщина часто забывала об осторожности и однажды, разгоряченная физическим трудом, напилась колодезной воды и скоротечно умерла.
О том, что он овдовел, Павел узнал, только приехав домой. На руках у него остался один сынишка: новорожденный сын умер вскоре после жены, так и не получив имени. Тот, кто остался в живых, стал впоследствии моим отцом.
Павел был очень привязан к Евдокии и сильно горевал. Он прекратил учебу, перестал ездить в командировки и устроился кочегаром поезда. Он надеялся забыться у жаркой печи, в дальних разъездах и так страдал, что боялся думать о новой семье. Мужчина понял, что цена любви – страдание. И чем сильнее любовь, тем неумолимее грядущая расплата. Но еще больше его тяготило чувство вины: в трудную для Евдокии минуту Павла не оказалось рядом. Скоро начнется новая война. Что будет с новой семьей?
Когда началась война, Павел отправился на фронт. Перед отъездом он дал сыну фамилию матери. Так дед увековечил память жены и поставил точку на своей семейной жизни: он не надеялся вернуться с фронта.
Дед поступил на службу в автомобильный батальон. Его дивизия долго воевала под Ленинградом. Сначала русские войска пытались предотвратить блокаду, затем сами оказались в кольце. Тогда Павел Новиков попал в плен первый раз, но очень скоро ему удалось бежать и вернуться на передовую.

В то время уже вышел приказ Сталина «Ни шагу назад!». Он называл предателем всякого, кто попадет в плен, и предписывал карать смертью всех, кто возвращался. Но командование боевых частей щадило вернувшихся: ситуация на фронте была очень тяжелая, в цене был каждый солдат. Только катастрофически не хватало оружия. Деду снова дали машину, но не дали пистолета. Линия фронта менялась несколько раз в день, и однажды, вернувшись на базу за новой партией груза, дед оказался на вражеской территории. Это было второе пленение, за которым последовала отправка в Германию.
Павел был хорошим водителем, и его определили трудиться на ферме. Немцы не знали, что для этого русского машина означает свободу. Едва сев за руль, Павел снова покинул Германию и чудом нашел своих.
Третий раз его пленили в 1944 году. Осенью Павел мчался по дороге, разбитой бомбежками. Кругом стоял гром орудий, но шофер безошибочно угадал звук снаряда, который летел по его душу. Он крутанул баранку резко в сторону… Толчок и темнота.Наверное, так в идеале должна выглядеть смерть на поле боя: мгновенный провал в небытие. Но дед остался жив. Когда он пришел в себя, по дороге шли немецике колонны, а по полю бродили автоматчики. Немцы заставили его подняться и толкнули в строй пленных. Там его подхватили и долго несли на плечах. Падение означало смерть.
Так дед попал в концентрационный лагерь. Я не помню его названия. Дед побывал в трех лагерях смерти, последним из которых был Ноенгамме. Там Павел пробыл недолго. В начале мая его с другими пленными погрузили на корабль «Кап-Аркона» и вывезли в море. Когда корабль утонул, дед остался на плаву и чудом дожил до того момента, когда его подобрали американские моряки. Всех выживших американское командование определило в специальный лагерь. Там Павел и встретил весть о победе.
А в это время дома, в далекой Вологде все считали Павла погибшим. Маленького Алешу приютили сестра Павла и ее муж. Свою тетю он называл мамой, дядю - отцом. Но Алеша верил, что настанет день, и настоящий отец вернется домой и крепко обнимет его…
Вскоре в лагерь, где находился Павел, приехал русский генерал. «Водители! Шаг вперед!» – скомандовал он. Вышли несколько человек. «Кто умеет водить легковую машину, шаг вперед!» Дед не водил легковушек. Но сама мысль остаться лагере и вернуться на родину освобожденным из плена казалось ему невозможной. В конце концов, чем легковушка принципиально отличается от полуторки? - только размерами. Так рассудил он и сделал шаг вперед: больше из строй не вышел никто. Ему поручили трофейный «хорьх» и поселили в частной квартире в Грейфсвальде. Только тогда Павел отчетливо понял, что он жив. Он сразу написал письмо сыну и сестре и отправил домой посылку. В посылке были материя для пальто и рубашек и ботинки для сынишки.

Дед признался мне, что к жизни его вернуло знакомство с молодой женщиной, которая жила по соседству. Осенним днем 1945 года он в очередной раз встретил ее у подъезда, вежливо поздоровался и остановился как вкопанный. Может, в этот момент солнце светило как-то иначе, чем обычно при их встрече. Может, он заметил ямочки на ее щеках или веселый блеск ее глаз. Дед помнит только одно: он вдруг понял, что не может жить без этой женщины. В этот же день он сообщил ей об этом.
В 1946 или 1947 году у них родилась дочь. Точную дату я не помню. Я не помню имен дочери и женщины. У дневников короткая память. До меня не дошла и фотография семейства: переходя границу, дед вынужден был ее уничтожить, ведь Сталин и его охранка были еще живы. Я помню отчетливо только одно. Всякий раз, рассказывая о разлуке, дед замолкал и отворачивался к окну. Я думал, что он собирается с мыслями. Но однажды понял, что говорить ему мешает волнение. Дед не хотел, чтобы я видел его слезы.
Вы спросите, почему они расстались? Дела русских в Германии закончились быстрее, чем предполагалось вначале. Северная часть была настроена мирно, и командование сократило контингент. Генерал отправился в отставку, а деда демобилизовали без права пребывания на территории чужого государства. Все случилось неожиданно и бесповоротно. О переписке не могло быть и речи. Затем Сталин умер, но следы семьи Павла затерялись. Как-то, спустя много лет, ему удалось узнать, что жена и дочка уехали в Канаду.
Долгое время мне казалось невозможным выполнить поручение деда. Сначала по политическим мотивам. Затем последовала Апрельская революция 1984 года, многие темы перестали быть запретными. Но я не представлял, откуда следует начать поиски, к кому обратиться? Наше поколение не знало Интернета и достоинств электронной почты. Ну и потом, опять же, эта утрата записей. Вдобавок, эксперты не смогли восстановить надпись на обороте фотографии. Так потерялся последний след.
В душе я корил себя, но в этом вслух не признавался. Мне казалось, что я недостоин памяти деда и его важных поручений. Сейчас я понимаю, что мое раскаяние запоздало. Но повод слишком серьезен, чтобы откладывать его насовсем…
Наверное, сейчас этой красивой далекой женщины нет в живых. Если она жива, по моим рассчетам, ей не меньше 85 лет. Если нет, я верю, что их встреча с Павлом все-таки состоялась – в том далеком мире, где нет войн и расставаний, своих и чужих, победителей и побежденных, а есть лишь чистая любовь без конца и страданий.
kaktus: (Default)
В детстве - а это было советское время - мама втайне нам сообщала, что ее дедушка был немец. Нас это очень интриговало, но всех по-разному. Так, мои сестренки подросли и вообразили, что они дворянских кровей и почти чистокровные немки. А мне это было немного смешно. И нешуточно интересно.
Со временем у меня вдруг открылись глаза. И я понял, что у папы тоже есть предки. И нет никакой разницы между предками-немцами и, к примеру, русскими или татарскими. И я стал донимать бабушку по отцу. Она была из деревни и потому много помнила наизусть. Причем, в отличие от мамы, ее данные были вернее немецких легенд.
Потом я вырос и даже нашел давно утраченную ветку нашей родни. Правда, с маминой стороны. Составил подробную родословную со всеми данными, которые были известны о том или ином моем предке. Получилась такая картина.

Дело и любовь
Мой прадед Густав приехал в Россию задолго до революции 11-летним мальчиком с отцом Карлом, мамой и тремя сестрами. До сих пор непонятно, какие у них в России были дела. Непонятно, откуда они приехали. Мама помнит, что вроде из Дрездена. Значит, они были саксы, что похоже на правду: лицо у Густава похожее - он был блондин с широкими скулами и узкими глазами, под аккуратным носом топорщились горизонтально полу большие усы.
Одна из его сестер, Ида, вышла замуж за управляющего заводом резиновых изделий "Богатырь" - тоже немца. Завод был крупнейшим поставщиком армейских галош в Первую мировую. В революцию рабочие завода не принимали участия в волнениях и отказались выдать управляющего, потому что, как говорит мама, он их ни в чем не обижал, и зарплаты были хорошие.
Две другие сестры Густава остались старыми девами и держали ювелирную лавку в центре Москвы. После революции они разорились, и она из сестер умерла. Луизу взял под опеку ее племянник Владимир, о котором чуть ниже.
Теперь о Густаве. По какому-то делу Густав часто бывал в Сергаче, где присмотрел себе будущую жену. Звали ее Евдокия, и происходила она из довольно странной семьи. В окрестностях Сергача было именье князей Долгоруковых. Как-то в Сергач приехала богато одетая женщина с дочкой и купила три дома на дорогой улице (дома эти живы и ныне). Вскоре дочь выдали замуж за деревенского середняка, который затем переехал в город. Говорят, в устройстве свадьбы принимал участие сам Долгоруков. В этой семье и родилась моя прабабка. Была она красива так, что про нее даже пели одобрительные частушки. И вот прадед в нее влюбился.

"Нету краше, чем Дуняша"
Как-то я приехал домой к родителям и увидел на столе в рамке фото своей жены. Зрение у меня не очень, да и в комнате было сумрачно. Я подошел поближе и понял, что это другая женщина, похожая на жену. Даже очень похожая. Это была Евдокия.
Поженились они в Сергиевом Посаде: лютеранин и православная, оба мещане, как значится в брачном свидетельстве. У них родилось много детей: три дочери и четыре сына, не считая умерших. Вскоре Густав скончался в возрасте 33 лет, а семья оказалась в Нижнем Новгороде, где ее поселили во Вдовьем доме на государственную пенсию. Все девочки помогали маме рукодельем отрабатывать это пособие, а мальчики выросли и поступили на службу. Все они были красавцы и высокие ростом (кроме, может быть, Анатолия). И все погибли. Герман (на снимке) умер на германском фронте от тифа, драгун Александр пропал без вести после одной из конных атак, Анатолия забрал в 1937 сталинский "воронок", а о Владимире долгое время мы ничего не знали.
Как-то мне в руки попалась старая фотография, где на краю окопа сидели драгуны в нательных рубахах. Морщась от табачного дыма, они зачем-то разложили свои кителя на коленях. На обороте беглым и смелым росчерком сообщалось: "Избавляемся от окопных сотоварищей. Александр". Профилем человек, сидевший ближе всех, был очень похож на меня: тот же немного скошенный лоб, те же надбровные дуги, немного уточкой нос и та же линия подбородка. Только моржовых усов у меня отродясь не бывало.
Все три сестры состарились в Нижнем, и всех я успел увидать. Они были с юмором, у всех были по-мужски крупные уши, у Капитолины - роскошные длинные волосы, а Олимпиада курила беломор. Всю жизнь они просидели дома и дали начало большому потомству. Одна из сестер была моя бабушка Антонина. Многолюдное стадо моей родни расселилось по всей стране: они есть в Сибири, на севере, в Ленинграде и Москве, в других городах (маленьких и больших) и даже в Грузии - настоящие грузины, потомственные военные.

Утраченная персона
Теперь про Владимира. Он был самым младшим из братьев, служил на германском фронте. И все, больше ничего не известно. Искать не пытались - занятия генеалогией в советское время не поощрялись.
И вот однажды яндекс выдал полное совпадение имени и фамилии. Я открыл ссылку - оказалось, сайт московского фонда, публикация конкурсного сочинения на тему "История страны в истории семьи". В фонде мне дали адрес девочки из Сибири, которая с помощью своей мамы написала эссе, где Владимир фигурировал как "поволжский немец". Он в гражданскую женился на девушке из разоренной революцией семьи и, забрав тетку Луизу, поселился в Дубне. Но только какой - тверской или московской?
Семья жила при старинной церкви, которую Владимир вызвался подновить - подрисовать иконы и побелить стены. У Владимира были художественные способности: он рисовал картины и в Первую мировую служил писарем в штабе.
Когда Гражданская определенно закончилась, церковь разграбили, а Луиза умерла. Владимир с семьей уехал на Украину, где закончил курсы бетонщиков и работал на строительстве ДнепроГЭС. Когда на Украине начался голод, он вернулся в Москву, где устроился бригадиром бетонщиков на завод им. Сталина. Молодым дали место в бараке. А вскоре началась война. Владимира вызвали в НКВД и поставили вопрос ребром: либо он уходит на фронт добровольцем, и семью оставляют в Москве, либо вся семья покидает столицу и товарняком отправляется в Казахстан. Владимир выбрал первое и погиб в своем первом бою под Смоленском. Теперь его имя на Поклонной горе, дочери умерли, сын погиб, но осталось потомство, от которого мы и узнали всю эту историю. Они чтят Владимира как героя.
А потеряли мы его потому, что все детство он жил и воспитывался у московских теток и в Нижнем бывал нечасто. Был он белокурый, высокого роста, на редкость покладистый человек. Очень любил детей. И, говорят, люди тоже его любили. 

Островок в тумане
Дядька мой, большой скептик и ворчун, узнав о новой родне, ничуть не удивился. Он попросту не поверил. Но в архивах наших семей нашлись общие фотографии. И вскоре родня встретилась в Москве в одной из старых квартир.
В этой истории остается много неясного, но разогнать туман без работы в архиве не получается. А в архиве работать некому: у всех множество своих дел. Этим хотела заняться мама, но с ней случился инсульт, и она теперь "невыездная".
Что же, использовав новые данные, она написала книжку, которую я издал пока в единственном экземпляре к ее юбилею.
kaktus: (Default)
В середине декабря, но только много лет назад, в 1938 году, разбился летчик Чкалов. И в этой связи я вспомнил вот что.
Во-первых, дом в Нижнем Новгороде, который в моем детстве назывался Горьким. Этот старый двухэтажный дом с крутой деревянной лестницей и голландскими печами стоял на улице Старославянской, недалеко от площади Горького. Кругом было много таких домов, но только на этом висела овальная доска с барельефом Валерия Чкалова. Это был дом моей мамы, а когда она уехала – дом бабушки с дедушкой. А когда они умерли, там остались дядя Саша с семьей, и много других жильцов, которых я помню плохо.
Дом пах старым деревом; сад, где когда-то цвели вишни и яблони, а летними вечерами сидели жильцы со всего двора, заглох и зарос высокой крапивой; улица покрылась ямами. Но мама помнила, из какого окна она в капризе кидала хрустальную рюмку с холодной водой. Ей тогда было около года, а декабре погиб Чкалов.
Мама, однако, помнила, как какой-то гигант в черной коже с блестящими волосами поднимал ее к потолку, а кругом стояли люди и смеялись; среди них была ее мама… и сестра Валерия Павловича, живущая в этом доме. Он часто к ней приезжал, и в честь него, говорят, маму назвали Валерией. Валерией Павловной. Ведь он был героем, живой легендой. А вместо мамы по всем признакам ждали мальчика. И имя уже придумали.
Когда Чкалов разбился, все в доме плакали. Спустя много лет барельеф упал со стены и закатился в бурьян. Дом решили снести. Но дядя нашел в кустах то, что осталось от Чкалова, отнес в мастерскую и повесил на прежнее место. И тогда жильцы написали письмо, и дом оставили в живых.
Теперь моя мама живет в Череповце, где тоже когда-то жил Чкалов: он здесь пытался учиться в лесомеханическом техникуме, но тот внезапно закрылся.
Потом я как-то проездом гулял по Москве неподалеку от Курского вокзала и увидел на одном из домов знакомый бронзовый барельеф: здесь жил Чкалов, а по соседству - Маршак.
И еще одна встреча с Чкаловым у меня состоялась, когда я в поисках прабабушкиной родни приехал в город Сергач: говорят, прямо отсюда ее взял в жены заезжий немец – то ли фабрикант, то ли просто делец. Роду прабабки принадлежали несколько каменных домов на улице Дворянской, где местами еще проживает моя родня. Из этой отрасли вышел в свет известный здешний краевед. Он написал про Сергач теплую книгу и в ней вспоминал, как в Сергач приезжал Чкалов, который также не раз тут бывал.  
Книгу я получил от своей новообретенной родственницы – красивой женщины в зрелых годах. Она отвела меня в один из старых домов, где старая женщина за руку подвела меня к окну и, улыбаясь, сообщила, что может теперь умереть: она долго хотела увидеть кого-нибудь из давно потерянного колена. Потом я пил чай со смородиновым вареньем, делал снимки и записи и узнал много нового. Но это уже совсем другая история.
_____________________________________________________________
На снимке - моя мама. Конечно же, в молодости.

Profile

kaktus: (Default)
kaktus

January 2013

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 12:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios