kaktus: (Default)

Решил принять участие в этом конкурсе. Выставляю рассказ "Ованес из Карса". Читал его соседям-армянам, им показалось интересно и занимательно. Саму историю много лет назад мне рассказал младший брат моего соседа по комнате в общежитии Казанского университета. Тогда в Армении произошло землетрясение, когда за полминуты рассыпался в прах целых город - Спитак. Ишхан работал там добровольцем, только приехал оттуда и каждый раз плакал, рассказывая о последствиях разрушения и погибших людях. Уже тогда в Армении начало поднимать голову движение дашнаков. В этой связи Ишхан и вспомнил эту историю... 
kaktus: (Default)

Случилось это в советские годы. В самом сердце старого Еревана помер одинокий старик. Звали его Ованес. Сухой, маленький и молчаливый, жил он тихо и впроголодь, потому что нигде не работал. Во всяком случае, все время, сколько его помнили соседи - Манукяны, Тзиранянцы и Саркисяны, -  был он одинаково ветхозаветно стар и по возрасту не годился ни для какой работы. Опираясь на то, что старика не привлекают к ответственности за тунеядство вот уже сорок лет, кто-то высчитал ему больше века. Ованес даже стал символом затянувшегося бессмертия: глядя на его голодные страдания, соседи попрекали своих беспечных детей примером старого Ованеса – дескать, будешь так легкомысленно жить, ждет тебя такая же судьба.

В существовании старика, и правда, было мало завидного. Ладно бы, был он просто немощен и одинок. Но в довершение ко всем неприятностям – ужасающе беден, даже нищ. Кто помнит советский Ереван, поймет, почему старику помогали всем кварталом: хлопотали в собесе, носили еду – словом, держали над Ованесом коллективное шефство. Старик принимал заботу безропотно, но и без слов благодарности, словно был от рождения нем. Целыми днями, жуя губами, он сидел на скамейке в тени абрикоса во внутреннем дворе дома. Взгляд его из-под кустистых бровей был неизменно угрюм и устремлен в невидимую окружающим даль.

Если вечер выдавался особенно красивый и теплый, он сидел во дворике допоздна. И тогда соседи выносили вечерние посиделки за пределы дома: выходили гулять или устраивались в соседнем дворе, навещая друзей. Не хотели мешать. Всем казалось, что думы старого Ованеса полны горечи и печали. Гадали и о причинах: ведь не зря же старик остался совсем один. Сколько всего пережила Армения! Турки, Англия, передел территорий,  геноцид,  революция, дашнаки*… Не пострадавших семей, считай, и не было – все что-то помнили и вспоминали кого-то. И вполне допускали, что их семейное горе не самое страшное, бывает и пострашней. И примером тому для соседей был Ованес.   

И вот в один из прекрасных дней, когда на дворе стояла чудесная осень, и в селах весело отжимали на славу уродившийся виноград, Ованес на скамейку не вышел. Выглядывая с деревянных балконов по периметру тесного двора, женщины Манукянов, Тзиранянцев и Саркисянов все пытались разглядеть под листвой абрикоса знакомые очертания старика. Когда наступил вечер, и мужья вернулись домой, соседи собрались перед дверью старого Ованеса и никак не решались постучать – вдруг вспомнилось, что в гостях у старика никто из присутствующих еще и не бывал; стало быть, преимущественных прав побеспокоить Ованеса ни у кого не было. Самым старшим среди соседей был Мовсес Саркисян, он и принял окончательное решение: всем разойтись по домам, кроме Додика Тзиранянца, которому предписывалось позвать участкового Налбандяна.

Тот пришел через четверть часа со столовой салфеткой за расстегнутым воротом белого кителя. Двери в Ереване той поры не запирались. Но у старого Ованеса было врезано два замка. Налбандян распорядился принести самый большой топор и вооружил им самого здорового из соседей – Арсена Саркисяна.  Участковый объяснил, каким способом воры ловко взламывают дверь и просил сразу об этом забыть. Отмашку для взлома он дал обнаруженной вдруг салфеткой.

Однако, замки Ованеса сидели в коробке двери слишком уж глубоко. Пришлось забыть воровские хитрости и рубить, но и тогда дверь подалась не сразу. На шум прибежали жильцы всего квартала. Мужчины, потея, сменяли друг друга. Сим-сим открылся лишь через полчаса возни и шума.

Дверь распахнулась. В наступившей тишине все, замерев, заглянули в нутро квартиры. В маленькой комнатке, которая начиналась от самого порога, в центре стояла большая кровать. На кровати в ветхозаветной позе возлежал усопший Ованес – еще более маленький, чем при жизни. Кроме стола, в комнатушке не было больше мебели. Участковый потребовал, чтобы все разошлись по домам, оставив двух понятых из соседей; исследовал помещение и пришел к выводу о ненасильственной смерти. На следующий день Ованеса похоронили. Скромная и быстрая церемония сопровождалась искренними слезами – патриарх Ованес стал чем-то вроде символа старого, загадочного Еревана, артефактом сложной и страшной эпохи. Сам артефакт внимал прощальным слезам все тем же хмурым лицом, только глаза его были закрыты навек. Какую загадку унес старик в загробную жизнь?

В дверь покойного Ованеса врезали новый замок, а через неделю дом помогал разгружать машину со скудным скарбом новым соседям – молодой паре Симонянов из Нубарашена. Новоселье планировали справить в тот же вечер. Но возникла одна загвоздка: грузчики, присланные из домовой управы, никак не могли вынести кровать старого Ованеса: тяжелая и широкая, она была выкрашена много раз и превратилась в неразбираемый монолит. Судя по форме, ценности она не представляла, поскольку была сработана грубо, поэтому решили просто ее распилить и принесли ножовку.

Полотно долго скользило по старой, окаменевшей краске, прежде чем зубья выточили ложбинку. Новоселы стояли внизу, болтая с соседями. Когда ножовка завжикала по металлу, все облегченно вздохнули, Симоняны приободрились. Но вдруг из недр конуры покойного Ованеса раздался громкий возглас. Грохоча по деревянным ступеням, соседи бросились  на второй этаж. Навстречу им с пораженным видом вышел домкомовский грузчик. В его руке сверкала срезом  ножка кровати.

- Золото! Самое настоящее золото! – провозгласил он, потрясая ножкой.

Глаза у всех заблестели, как будто бы по зрачкам рассыпались золотые искры. Опять послали за участковым, и опять гонцом оказался пронырливый Додик. Участковый пришел не один, а с целой бригадой экспертов. Работа вновь закипела: кровать распилили, опилки тщательно вымели и кульки, пронумеровав, описали. Кровать вынесли и увезли под охраной. Но, несмотря, что известий из милиции не было долго, весь квартал только и говорил о золотой кровати. Строили разные версии, но ни в одной из них Ованес не был хозяином хитроумного клада. О мертвых плохо не говорят.

Однажды вечером в пятницу, когда соседи, накрыв сдвинутые столы, сидели в тени абрикоса, пришел Налбандян. Тяжело дыша от быстрой ходьбы, он сел на свободный стул, снял фуражку, вытер пот носовым платком и, оглядев собравшихся, объявил в пронзительной тишине:

- Это была кровать старика Ованеса!

Оказалось, что по свежим следам милиция провела дотошное следствие, которое было бы невозможно без участия органов государственной безопасности: золотая кровать – это не шутка! Весила она без малого центнер.

Оказалось, что Ованес поселился в Ереване в начале двадцатых годов под вымышленным именем. И если бы не золотая кровать, узнать его настоящее имя вряд ли бы удалось. Установили, что старик был родом из злосчастного и богатого некогда Карса, который на рубеже веков переходил из рук в руки и был щедро полит кровью различных народов. Происходил он из богатой семьи и был патриотом, но при этом – сторонником крайних методов. Кровь его истребленной семьи стучала ему в виски. Поэтому неудивительно, что вскоре он стал дашнаком, террористом и авантюристом и дал обещание, что не женится вновь, пока Армения не освободится от турок.

Являясь членом Карсского комитета, Ованес принимал участие в нападении на «Оттоманский банк»** в Стамбуле, после чего, один из шайки грабителей, тайком вернулся на родину, в занятый русскими Карс. Когда Арарат перешел на сторону Турции, Ованес перешел на сторону Советской Армении и затерялся, скрываясь от ищеек Погоса Макинзяна: оба были знакомы и считали друг друга предателями Армении. Оба пламенные патриоты, но Ованес – максималист и радикал, а Погос – сторонник стабильности и порядка. Мрачно и молчаливо, сидя в своей конспиративной квартире, он наблюдал, как большая Родина старается забыть его малую родину, милый сердцу Карс. Как растерзанный и ограбленный Айястан*** старается заглушить песнями новой эры боль утраченных членов. Как с успехом свою идею воплощает Погос, не гнушаясь даже армянской кровью. Он молчал и плевался. Но что было делать?

Остается открытым вопрос происхождения золотой кровати. Но опираясь на нее, пусть даже лишенную ножек, и другою рукою на непроверенный слух, органы все же безошибочно вышли на участника ограбления «Оттоманского банка». Но он ускользнул от потомков Погоса и здесь – прямо в смерть.

Трудно сказать, почему старик до гробовой доски так и не воспользовался своим богатством. Видно, виной всему надежда, замешанная на тлеющей жажде мести. Она была так горяча, что даже любовь окружающих так и не смогла ее погасить.

_________________________________________________________
* Дашнаки - члены армянской национал-революционной партии "Дашнакцутюн".
** "Оттоманский банк" - 26 августа 1896 года армянские националисты захватили "Оттоманский банк" и грозились его взорвать, если Турция не проведет реформы в Армении. Под гарантии русского правительства террористы были отпущены, но в отместку за нападение турки убили в Стамбуле 6 тыс. армян. Сведений о том, что террористы украли из банка золото, нет.
*** Погос Макинзян – нарком по внутренним делам, принимавший участие в подписании печально известного Карсского договора в 1921 году между Турцией и Россией.
**** Айястан - настоящее название Армении.  

Тварь

Jul. 23rd, 2012 01:56 pm
kaktus: (злой)
1- Паап?.. - протянул как-то вечером сын. - А помнишь, у нас в соседках девочка была, ну, у которой мамаша еще наркотики продавала. Как ее звали?
- А что случилось? - встрепенулась жена.
- Да так, ничего. Просто увидел девушку, которая на нее похожа. И зовут ее Аня. Кажется, и ту девочку так звали. 
Тут мы все припомнили эту историю в деталях. 
В тот город, где мы живем, наше семейство приехало семнадцать лет назад, в год смерти моей бабушки. В этом доме меня помнили многие - главным образом, пенсионеры, бабушкины друзья и подруги: тетя Катя, тетя Тася, тетя Неля, тетя Шура, дядя Коля, тетя Лида с дядей Володей, тетя Нонна... Дети у нас тогда были еще маленькие. Все тетки заходили к нам домой и вспоминали, какая бабушка была хорошая швея. Ну, и просили мою жену что-то пошить да подлатать: "Ты нам прямо как за Шуру послана, - причитали они, вытирая искренние слезы. - Уж такая была рукодельница, такая рукодельница!" Жена шила им за так, но они все равно устраивали натуральный обмен: кто картошки привезет с дачи, кто ягод, кто меда или варенья баночку, а то и солений к столу. Меня они тоже порой приглашали подколотить или подклеить старую мебель, починить обувку или забить гвоздь. Отношения у нас были теплые, и тетушкам было комфортно. Кажется, они нас любили. 
Но не все в подъезде были такими. Жило у нас несколько драных семей, с уголовщинкой. Одну и семьей не назвать было - мамаша со сменными папашами и прижитыми от них пятью детьми. Двое последних - близнецов - по слухам, она зачала в тюрьме, куда попала за продажу наркотиков. Когда беременность стала видна, ее отпустили. 
Вернувшись, Людка стала вести скромную жизнь. Но хватило ее не надолго. Как только загремел в тюрьму за разбой ее последний мужчина (карачаевец), женщина пустилась во все тяжкие: сначала в квартире один за другим стали появляться разные мужики, встречи кончались шумными застольями, загулами и драками. А потом вновь потянулись косяки наркоманов. Если Людки не было дома, они дежурили в подъезде. Если она была дома - в подъезде же и кололись, оставляя шприцы со сгустками крови. Несколько раз я их выгонял, иногда - пинками. но они приходили снова и снова. Вид их был страшен, и мы боялись за своих детей. Сынишке тогда было пять лет, а дочке - три года. Гуляли они во дворе. Поэтому жена стала сама их выводить, а потом и гуляла вместе с ними в другом дворе. 
Через некоторое время в подъезде стали появляться крепкие люди в штатском: они задавали вопросы соседям и устраивали засады - иногда при поддержке вооруженных людей в масках и с автоматами. И, сидя у тети Шуры или у тети Кати, толпились в прихожей, напряженно глядя в глазок. Раза два Людку брали с поличным, но опять отпускали - мать-героиня. 
Вскоре старшая дочь Людки ушла из дома с одним из маминых хахалей. Осталась шестилетняя Аня и два годовалых малыша, которые часто сидели дома одни, по ночам наблюдали оргии, а утром Аня шла на помойку с двумя ведрами, полными бутылок и прочего хлама с пиршественного стола. Несколько раз я ей помогал. Как-то при встрече Людке сказал, что "не детское дело надрываться, таская ваше говно"за двести метров от дома". Она мне тогда ответила, что это не мое дело.
Так прошел еще год. Очередной людкин хахаль привел к ней домой бультерьера. Опасную эту собаку у него хватило ума запереть на балконе. Оставаясь дома одни целыми днями, дети кормили собаку, бросая ей куски через форточку. Собаку никто не выгуливал, и вскоре у тети Нели на стене стали появляться потеки с сильным запахом. Жэк ремонтировать отказался, и на жалобу в людкин адрес не реагировал. Ничего не предпринимал и участковый, которому тетушки жаловались на ночной шум и беспорядок в подъезде. Оставаясь одни, дети частенько открывали подъездную дверь и побирались, стуча к соседям и выпрашивая поесть. Тетушки кормили их и умывали, а матери выговаривали. Но Людка всегда ставила их на место в разухабистой пьяной манере. 
Однажды в отсутствие взрослых кто-то из малышей открыл балконную дверь. Собака рванула с балкона прямо в подъезд и навсегда пропала. Вскоре вернулся хозяин. Обнаружив пропажу и узнав, кто виноват, он схватил близнецов и шарахнул об шкаф. Мальчик отделался большим синяком, а девочке гад сломал тазобедренный сустав. Людка в больницу ребенка не повела, и вскоре стало заметно, что нога срослась неправильно: возвращаясь с прогулки, девочка поднималась по лестнице на четвереньках. 
- Господи, - плакала тетя Шура, - господи, где ж это видано, чтобы с детишками так обращались! Как же управу найти на эту поганку?
Собравшись однажды у нас, тетушки опять завели этот разговор. Я сказал, что выход один: оповестить органы опеки и попечительства. Но мне нужна была поддержка соседей, если дело дойдет до суда - один в поле не воин. Тетушки, охая, горячо согласились помочь. И на следующий день я составил письмо в управление образования, где коротко изложил главные обстоятельства. Тетушки расписались. Назавтра из управления нагрянула комиссия. Людки не было дома, дети сидели голодные и чумазые, дверь в подъезд была по обыкновению открыта. После визита члены комиссии заглянули к тетушке Шуре. Та рассказал им все, что знала. Мне из управления позвонили прямо на работу и сообщили, что начинают процедуру лишения материнских прав. "Мы навели справки, - добавила председатель комиссии. - У Байрамовой не истек срок условного приговора. Если ее лишат материнства, дело возобновится за изменением обстоятельств, ведь ее освободили от тюрьмы из-за детей. Вы готовы выступить свидетелем по делу?"
Я был готов. Но тетушки призадумались. Когда Людка узнала, что к ней приходили их органов опеки, она поняла все. И, заглянув к соседкам, пригрозила, что если ее посадят, им не избежать расправы. Я зашел к ней сам. Она была пьяна и, на мое счастье, одна, так что обошлось без поножовщины. Качаясь и хватая меня за помочи майки, Людка пыталась отговорить меня от свидетельства на процессе, пугая всякими карами. Мне хотелось показать ей, что я действую открыто и предупредить, что на суде я все равно свое слово скажу. Я сделал и то, и другое: предупредил и на суде выступил. В коридоре суда ее хахаль ел меня глазами, но подойти не посмел. Бабушки идти отказались, так она их напугала. И об этом судье я тоже сказал. 
В общем, Людку посадили на десять лет. И вот недавно она вышла. Детей ей не вернули. Девочке со сломанной ногой сразу после перевода в детский дом сделали операцию и ногу срастили правильно. Сразу после перевода в детский дом я туда наведался посмотреть, что это за учреждение. Поговорил с заведующей. Она заверила меня, что деточки пристроены надежно, начали прибавлять в росте и весе, улучшились показатели крови. И у них уже появились друзья. От помощи продуктами и вещами заведующая решительно отказалась: "Дети в нашем доме обеспечены всем необходимым. Боюсь, привилегии могут быть расценены неправильно другими детьми и помешать складывающимся благожелательным отношениям". Мне разрешили посмотреть на детей издалека. Я распрощался и больше не приходил.
Людка вернулась из тюрьмы раздобревшая и некоторое время жила правильной жизнью. Но потом снова стала попивать, однако наркотиками больше не занималась. И при первой же встрече со мной от общения воздержалась.
Как-то я рассказал эту историю одному из приятелей. Он замолчал и как-то насторожился. А потом спросил чужим, ненатурально официальным голосом:
- Ну и как, считаешь, что ты был абсолютно прав?
Я посмотрел на него долгим взглядом. И ничего не ответил.   
 

Гроб

Jun. 4th, 2012 10:16 pm
kaktus: (Default)
Эту историю мы услышали несколько лет назад на пути в Молдавию. Было это беззаботное жаркое лето, у нас с женой совпал отпуск, и мы решили отправиться в Бессарабию - в страну бедную и маленькую, но очень притягательную. Выжженные холмы и ледяные источники неутомимо манили нас. Так из Москвы по Киевской трассе мы пересекли украинскую границу и взяли курс на Одессу. Где-то посередине между Уманью и Одессой почти под прямым углом дорога поворачивала на Кишинев, совсем уже близкий. Прямая широкая лента ныряла в холмах, изредка покрытых кудрявыми рощами, по обочине в густой листве весело желтели спелые абрикосы. Под Уманью недалеко от НИИ сахарной свеклы нас подхватил весельчак Игорь, на вид запорожский казак - полный и молодой, с черными глазами, бровями и усами. Сначала он торопился в Одессу, но беседа наша приняла неожиданно интересное течение, и он решил завернуть в Котовск. Расстались мы на перекрестке, верст за тридцать до молдавской границы. Солнце еще пекло, но приближался вечер, и, указав на веселый путь в обрамлении абрикосов, Игорь предостерег от волков, которые в последнее время расплодились в холмистых степях. 
Перекресток, на котором мы остановились, был на вершине холма, лишенной растительности. Отсюда открывался чарующий вечерний вид на окрестности. Игорю никак не хотелось расставаться, и он напоследок рассказал нам небольшую историю, свидетелем которой была безлюдная автобусная остановка тут же, на вершине холма. Сооруженная из бетона, выложенная мозаикой и так же отороченная глухим бурьяном, она стояла здесь и двадцать лет тому назад. 
Было это трудное, заброшенное время, особенно тяжело переживаемое безропотными насельниками здешних мест: на много верст здесь тянется бедная сельская провинция, где до сих пор главным транспортом является южная телега, запряженная чахлой кобылой. В это время в селе неподалеку случилась беда у двух друзей-стариков: один из них умер. Был он бобыль и совсем одинок, похоронить его было некому. На этот случай старик скопил необходимую сумму и просил перед смертью пристроить его в родном селе Красные Окны*. Смерть приключилась в самый разгар июля, ждать было нельзя. И вот осиротевший друг смастерил гроб, отдал его на обивку, как того пожелал покойный, и до утренних петухов, по прохладе, уже направлялся в пункт назначения со скорбным грузом и запасом сена для старой кобылы. Когда позади было уже полпути, проезжая остановку для автобусов на вершине холма, он вдруг с ужасом вспомнил, что забыл прихватить сбережения на похороны. Он мог бы занять нужную сумму и в Красных Окнах. Но суеверия здесь живучи до сей поры: тратить похоронные деньги не по назначению считалось плохой приметой - и старик решил возвращаться. Остановившись, он некоторое время размышлял, как следует поступить. Везти покойника снова в село было недобрым знаком, да и солнце поднялось над землей и начало припекать. И решил бедный пахарь выбрать меньшее зло: оставить гроб в тени остановки, в самом бурьяне. Автобусы здесь давно не ходили, авось, никто не увидит; а покойнику все равно.
Лошадь - не машина и требует много внимания. Да и отдохнуть ей не мешало. Вернувшись в село, наш крестьянин распряг кобылку, дал ей и корове напиться и корму. Наступил самый знойный час бессарабской сиесты - законное время отдыха. Уставший старик пообедал и прилег отдохнуть.
В это время из села в село по той же дороге весело мчал грузовик, кузов которого был набит поющими женщинами. То ли это были доярки, то ли они направлялись на помочи в страду - история умалчивает. Да только водителю грузовика здорово приспичило, а близ дороги подходящих укрытий не наблюдалось. И тогда грузовик под веселую женскую ругань лихо затормозил у автобусной остановки. Водитель забежал в заросли и минуту спустя вышел к машине бледный, с расстегнутыми штанами. Женщины горохом высыпались из кузова и побежали смотреть: разноголосица тут же смолкла. Приподняли крышку: из гроба, кося съехавшими пятаками, на женщин воззрился запревший покойник. Ответом ему был взрыв женского визга. 
Словом, к тому времени, когда наш смиренный возница, отдохнув после обеда и тяжких трудов, вернулся на остановку, водитель грузовика успел сгонять в ближайшее село за участковым, набив полный кузов зевак из молодежи и стариков. И тут по вершине холма загремел колесами потерянный наш катафалк с дремлющим Хароном в соломенной шляпе...
История эта закончилась хорошо: покойника с честью доставили в Красные Окны не на телеге, а на грузовике, даже в сопровождении участкового. Доярки (или кто они там были) пришли своим ходом, с песнями ведя под уздцы старикову клячу. Поспели они как раз к тому моменту, когда над могилой проносили петуха, овцу и ведро с вином. Поминальный стол накрыли на чьем-то дворе. И хотя умерший и числился бобылем, и из Окон уехал давненько, нашлось кому сказать несколько добрых слов о прижизненных качествах бывшего земляка. Ну а товарищ покойного сделался просто героем дня и не раз на различный лад повторял свой рассказ, пока не уснул под черешней с глазированной кружкой в руке. Но наутро, как ни в чем не бывало, еще по росе, он уже ехал в родное село: ему вдруг приснилось, что, тоскуя по выпасу, ревет в хлеву изголодавшаяся пеструха. И он, понукая лошадку, торопился теперь домой. 
Когда Игорь, развернувшись к закату багажником, помчался по своим приятным делам, я огляделся на позолоченные солнцем холмы и осторожно обогнул остановку. Передо мной открылось замкнутое пространство, отороченное бурьяном и достойное одинокой песни сверчка. Душно и горько пахло полынью и дроком. В одном месте раскидистая трава  выглядела примятой. Но гроба здесь не было. И это казалось странным...    
___________________________________________________________________________
* Окну (молд.) - родник. Приставку "Красные" Родники получили после присоединения  Бессарабии к СССР,
   да так красными и остались.
kaktus: (Default)

Эту историю мне рассказала моя знакомая.

Женское восприятие – вещь в себе, поэтому я не

осмелился пересказывать историю от своего имени,

а тем более выставлять героиню в третьем лице.

Пусть рассказ звучит так, как я его услышал.


Шапки творят чудеса )

kaktus: (Default)
Карма, карма... Все уши прожужжали сторнники кармы и проповедники бремени грехов. Я как-то к этому спокойно отношусь. Считаю, что верить в бремя грехов недостаточно - как минимум, надо верить в грех, как максимум - в неоднократную реинкарнацию. Я от всего этого очень далек. 
И поэтому не признаю отсроченного воздаяния за грехи - особенно в этой жизни (в другую я и не верю). Ну, к примеру, часто приходится слышать, что злой человек рано или поздно сам себя накажет. Я уповаю на это только если человек слишком силен для того, чтобы я мог его наказать немедленно. То есть, это позиция слабого. Надо сразу ставить на место нахала, так я считаю.
Впрочем, иногда случается что-то непонятное, из чего возникают разные мысли. Например, по поводу кармы. А вдруг это работает?
Вот почему-то я вспомнил своего одноклассника Леопольда. Был он с лицом необычным и напоминал мне греческих героев - и в профиль и в анфас. Держался он независимо, был крепким малым хорошего роста. И в старших классах стал выглядеть, как атлет Дорифора. Просто так, без особых усилий. Ну, это, положим, у нас было общее: мне тоже досталась от отца хорошая форма. Но вот за мной девчонки не бегали, а за Леопольдом - бегали. Даже не так: они липли к нему в каком-то бессознательном порыве, и глаза у них при этом были осоловелые. Так и приходили на ум мотыльки, летящие на огонь: наверное, у них тоже в этот момент такие глаза.
Я был безнадежно влюблен в девочку из нашего класса. Сидя на задней парте, смотрел с придыханием на завитки ее волос, вспыхнувшие в луче весеннего солнца; на маленькое розовое ухо; ловил взгляд ее необычных, немного раскосых глаз. Все в ней казалось таким трогательным и милым, как будто все ее существо просило о нежности и защите. Я носил с собой зеркальце и смешил ее солнечными зайчиками. А на переменах молчал.
А Леопольд сидел на одной из передних парт и ни на кого не смотрел. Но на него смотрели. И однажды я с болью заметил, как эта девочка тоже бросает на него странные взгляды. Так я смотрел на нее, пытаясь силой воли и мысли побудить ее оглянуться. Но она не оглядывалась. И он на нее ни разу не оглянулся.
Человек, одержимый страстью, становится по-звериному наблюдательным. Как изголодавшийся хищник, он жадно и точно ловит любые намеки на запах, звук и движение. И в то же время влюбленные бывают странно слепы. Так мимо меня в какой-то ужасный миг незаметно промчалась Любовь. И однажды я обнаружил себя стоящим в знакомом подъезде под лестницей. А наверху, сбиваясь на слезы, о чем-то умолял очень знакомый голос. Все во мне онемело, и язык залег холодным булыжником меж зубами: это была она; она говорила с ним, несомненно; но он почему-то не отвечал. Нетрудно понять, о чем умоляла девушка такого красивого парня...
Пораженный ударом, я вышел во двор и сел на траву у гаражей. Спустя много долгих минут из подъезда выбежала она и как-то слабо, странно двигаясь, пошла по солнечной улице. Не нужно было бинокля, чтобы понять: она плакала.
Я помчался наверх, даже не подумав, как следует поступить. Леопольд открыл мне не сразу: "А, это ты... Я думал, это она, - усмехнулся он. - Представляешь, просунула под дверь письмо и говорила мне про любовь". Готовый его ударить за одно неверное слово, я гневно спросил: 
 - А ты???
Он неожиданно мирно и устало ответил:
- Я ее не люблю и не стану морочить ей голову. И так и сказал. Я сказал, что она полюбит кого-то еще. Что за детский сад, честное слово...
- А кого ты любишь, что тебе трудно быть чуточку помягче с ней?
- Ты что, смеешься? Конечно же, никого!
- У тебя холодное сердце! - эту фразу я бросил ему в лицо как перчатку и вылетел в знойный полдень. Но Любовь ушла, след ее простыл. И это была не моя Любовь. Точнее, моя, но не взаимная...
...
Прошли несколько лет. Мы учились в соседних институтах и частенько наведывались друг к другу. Девушек у Леопольда не было, они даже как будто его не интересовали. Ну, только чуть-чуть.
И вдруг Леопольд как-то встретился мне на улице с маленькой девушкой, смахивающей на галчонка. "Знакомься, Инна". Она мне не понравилась. Особенно из-за того, что как-то слишком уж масляно она на него смотрела. Наверное, сильно любит, подумал я и вспомнил глаза девушек, влюбленных в него несколько лет назад. Уже потом я узнал, что Инна и Леопольд вполне уже вместе живут, у них насыщенный секс и общая кухня. Поговорить с Инной было особенно не о чем, да Леопольд и не говорил. Она просто льнула к нему, как кошка. А он отталкивал ее, как пресыщенный кобель.
Я невольно сравнил Инну с той, которая убежала в летний полдень, да так и не вернулась. И даже учиться уехала в далекий-далекий край, лишь бы не видеть его. Она была куда интересней. И ее любовь была настоящей, а не какой-то "секс".
Отвергнутая любовь - что может быть страшнее и хуже в человеческих отношениях? Так думал я, и Инна не нравилась мне все больше. Но однажды я узнал от ребят, что с Инной возникли проблемы - она забеременела. Леопольд не хотел жениться, его устраивало то, что было. К тому же родители у него были строгие, и он испугался. И через некоторое время по настоянию Леопольда Инна сделала аборт. Была она слабенькая, аборт оказался поздним, так что детей, как сказали врачи, у Инны не будет. Она плакала, стала бояться, что Леопольд ее бросит. Жизнь их исполнилась нервов и ругани, ревности и обид. И когда, казалось, все уже летело в тартарары, Леопольд вдруг на Инне женился. Свадьба была немноголюдной, и меня на нее не позвали. Через некоторое время тайное стало явным: родители с обеих сторон ждали внуков. Родители мужа заняли сторону пострадавшей. Жизнь двух поколений стала невыносимой, и Леопольд купил маленькую, но отдельную квартирку. Оставшись вдвоем, молодые оказались предоставлены только себе. Тут и вспыли опять прежние темы, прежняя скука. И через год они развелись с тихим скандалом.
И вот прошло много лет, большую часть которых Леопольд прожил холостым. Недавно он нашел себе женщину, ее сын от первого брака - их единственный ребенок. Леопольд нашел работу с командировками и редко бывает дома. Иногда, когда я приезжаю на родину, его жена даже не может сказать, где он и когда прилетит (приедет). Он стал выпивать. В глазах его осталась насмешка, но теперь более обращенная на себя. И пропало выражение превосходства. Родители умерли. Сестра уехала далеко. Инна не пишет.
Все это я отметил в последнюю нашу встречу. И мне стало очень жалко своего старого друга. Я снова вспомнил про жаркий полдень, гулкий подъезд и в нем - эхо страстной мольбы любящего человека. Оказывается, он тогда даже не открыл ей дверь и большую часть ее монолога просидел в глубине квартиры. Как и его дверь, его сердце тоже было закрыто на два замка.
И все повернулось так, как будто бы сама жизнь стучалась к нему тогда, сама Любовь. Он не открыл ей свое сердце и остался ни с чем.  
kaktus: (Default)

Мой давний знакомый и бывший работодатель похоронил свою тетку. Скончалась она от рака, которым заболела в 2009 году. Жила одна – муж и дочка давно умерли, ухаживать за ней было некому. Тогда, два года назад, Юрий Владимирович и его жена настояли на операции, врачи запросили двадцать тысяч. Оперировали у нас в городе, оправлялась тетка в доме у своих благодетелей. И вот в ноябре случилось обострение, участковый в поселке поставил ошибочный диагноз – женщина лечилась от водянки. В январе оказалось – рак. Положили в городскую больницу, врачи запросили за операцию пятьдесят тысяч. Но через два дня взяли только пять и вернули: «У пациентки маска смерти, лечить не имеет смысла». Через несколько дней она умерла.

Но это так, предисловие для общего впечатления о нашей медицине.

Похоронить себя женщина завещала в поселке, где на кладбище лежат ее родители, муж и дочь. До кладбища вся дорога занесена. «Слава богу, - кощунствует Людов, - умер какой-то мужик, дорогу почистили». Но до участка пришлось добираться все-таки по сугробам – аж полтора километра. Снег был глубокий: как уверял Юрий Владимирович, «по самые помидоры».  Чтобы нести гроб было сподсобнее, с утра с соседскими мужиками копали в снегу траншею, к похоронам вымотались бесконечно. Двое несли гроб, ЮВ, как самый старый, - две табуретки. Тетка была грузная, гроб сырой и тяжелый. Останавливались отдыхать каждую стометровку.

Тем, кто копал могилу, Людов выплатил пять тысяч на всех. Его возмутило, что поп запросил столько же. «Когда отпевали, он минут пятнадцать помахал кадилом, погундосил там что-то, - рассказывает Людов. – Гроб унесли, люди вышли, я спрашиваю

- Сколько?

- Сколько не жалко…

- Что значит «не жалко»? – я уже начал сердиться. – Говори толком, сколько стоит?

- Ну, обычно меньше пяти тысяч не дают, - заявляет тот.

- Ты что, с дуба рухнул или с колокольни свалился?! Мужики на морозе землю ломами долбили, так я им пятерку дал на всех, а ты-то что делал?! Я хренею!

Тут поп, видно, вспомнил про свой божественный авторитет:

- Перед лицом Господа не торгуются, сын мой.

Тут уж не выдержал Людов:

- Ты что, совсем охренел, батюшка?! Ну, церковь дает, никакой-то совести нет! Вот тебе две с полтиной и проваливай…

- Ну давай уж хоть три…»

Людов, как будто бы поп все еще стоит перед ним, задиристо машет руками и изображает в лицах. Потом рассказывает, что во всех этих перипетиях надсадил себе сердце да и простыл чего-то. Так вчера сразу после кладбища полпузыря одним махом высосал. И все равно закашлял. 

kaktus: (Default)
Такую вот притчу  из своей жизни рассказала мне моя коллега Елена, редактор городской газеты. Сидели мы с ней в кабинете и задумчиво курили. Был вечер трудового дня, сдача газеты позади; торопиться некуда. Заговорили о предках. О заблуждениях молодости и молодой свободы, о силе привычек и генов. Я хорохорился и говорил, что уж так, как родители, я никогда не поступлю!
Лена поведала, что у нее в маленьком городке Ленинградской области была бабушка, которая старела в одиночестве. К ней из Ленинграда приезжала дочь, ленина мама. Бабушка после смерти мужа замкнулась и почти перестала выходить из дома. Пенсию ей платили неплохую, но жила она скудно и на всем экономила. Дочь, приезжая домой, все время упрекала мать за эту экономию. И особенно сердилась, когда замечала, что мама, укладываясь спать, поверх одеяла укрывается старым халатиком.
В следующий приезд дочь привезла с собой отличное верблюжье одеяло в пластиковой упаковке, но долго быть не могла и в тот же день уехала. Когда бабушка умерла, мама Лены нашла свой подарок на чердаке старого дома: он был даже не распакован. А халатик - старый, затрепанный до дыр - сохранился. Хотя дочь помнила, что выносила его на помойку. 
- Недавно я приехала домой, это был третий год после смерти папы, - сказала Лена. - Мама усохла, сгорбилась, глаза потухли. Как-то враз она постарела... Посидели вечером, я приготовила вкусный ужин. Стали ложиться спать, постелились. Я укрылась верблюжьим одеялом и заснула. Мама хлопотала на кухне, оттуда долго горел свет. Утром я проснулась рано от непривычного холода - так бывает в деревенских домах, когда остывает печь. Вылезла из-под верблюжьег одеяла и подошла к маме. Она спала крепко-крепко, на лице ее было болезненное выражение. А поверх одеяла лежал старый мамин халатик. Так что я и не знаю теперь, какими мы будем в старости. Может, и я, укладываясь на ночь, буду укрываться старым халатиком...
Я ничего не ответил, но крепко задумался. Больше эту тему мы не поднимали, и вскоре я заторопился домой. Больше так душевно мы пока не разговаривали.
kaktus: (Default)
Прочитал у marfyta37 эссе о лечебных котах и вспомнил историю, которую мне рассказывал испанский Сашка. Когда-то он решил заняться продажей недвижимости и, расширяя сферу, вышел в Москву. Ну, то есть, совершенно вышел. А дома у него в столице одной из республик осталась семья: любимая женка и трое детей. Дома Сашка, конечно, бывал, но больше отсутствовал. "Извини, мне некогда. Я пекусь об устройстве вашей же жизни. Ты просто подожди, дорогая", - примерно так он говорил вслух и про себя, устраивая свой бизнес вдали от дома. И образ жизни в то время у него был далек от идеала - клиентам устраивали бани, девочек и выпивон. День перепутался с ночью, Сашка раздался, обрюзг и стал очень нервным. Однажды, приехав домой, он не нашел там семьи. В совершенно пустой квартире стоял чемодан с его вещами, а на нем красовалась записка: "Уезжай куда хочешь и на сколько хочешь. А мы уже уехали. Не ищи". Вот так. Ниже была приписка: "Твой кот у соседки". Сашка, шаркая ногами, забрал кота, добрел до холодильника, залпом выпил бутылку холодной воды и, слабеющими пальцами хватаясь за дверцу холодильника, осел на пол.
Так, с выпученными глазами, совершенно не чувствуя ни рук, ни ног, ни самого тела, он провалялся кулем три дня. Холодильник разморозился и сломался, продукты испортились и страшно воняли. И Сашка подозревал, что ходят прямо под себя. Он говорит, что мечтал тогда об одном: поскорей умереть, и чтобы кто-то об этом узнал. И считает, что выжил только благодаря коту. Он когда-то принес его в дом на развлечение детям - маленького, вопящего. И вот теперь он его спас.
Этот кот, изжелта рыжий, сначала, истошно воя, точил когти о сашкину кофту. Вечером первого дня он свернулся калачиком и заснул на хозяйской груди. Ночью вставал и расширенными зрачками глядел Сашке в глаза - как будто сиделка у кровати опасно больного. "Днем, - вспоминает Сашка, - он стал бить меня лапами в грудь и неистово прыгал. Я чувствовал, как трясется моя голова. Он уговаривал не сдаваться. Я пытался пошевелиться, но ноги и руки не слушались. Я смотрел на кота и плакал, и под затылок натекла лужа. Кот вообще вел себя как сумасшедший - так показалось бы со стороныю Но я был уверен, что он за меня беспокоится и мне помогает". 
Так постепенно - то ли с кошачьей помощью, то ли с течением времени, - чувствительность к Сашке вернулась. Он дополз до двери и просто ее толкнул. Когда соседка вернулась со смены, она увидала лежащего Сашку и все поняла. В больнице ему сказали, что сердце его чудом не остановилось. Когда он рассказывал про кота, врачи удивлялись и не знали, как к этой истории относиться.
Тот кот давно уже умер. Жена нашлась, но уже с другим мужем. У Сашка тоже другая семья. Но в этой семье пользуется особенным римским почетом большой рыжий кот - вылитый сашкин Васька, как уверяет хозяин.

kaktus: (Default)
Юрка - вихрастый и рыжий - самый маленький в нашей компании. Например, стоя на крыше камаза во время загрузки металла, он легко в минуту опасности скрывается под паровой трубой, под которой стоит машина в центральном проеме. И при этом он продолжает энергично распоряжаться подачей груза.
В пятницу у него зазвонил телефон - как раз во время погрузки. И Юрка звонок пропустил и вспомнил о нем лишь во время чайного перекура в нашей тесной железной будке. Оказалось, звонил отец.
- Не, не буду перезванивать, - решил Юра вслух. И пояснил: - У него, ёшкин кот, все время одна проблема, я уж и отвечать на звонки боюсь.
Ребятки подустали, спины потные. Хлебали уныло чай, а тут встрепенулись: давай, рассказывай! Юрка поупирался - "а давай не давай" (все-таки, дело семейное), но рассказал про отца. А секрета, собственно, никакого и нет. Просто папаша у Юрки - чрезвычайно бедовый малый: ухитряется попасть в историю там, где у обычных людей обходится без историй. И всякое приключение кончается травмой (преимущественно, переломом).
Как рассказывал Юрка, в молодости отец пошел за водкой и пришел со сломанным носом. Может, это потому, что поселочек у них небольшой, и на улице всегда темновато. Как-то он огородами возвращался домой, избежав неприятной стычки и, соответственно, ран... Угодил в выгребную яму и вывихнул ногу. Потом, вспоминает Юрка, приспичило ему пойти в щитовую, когда вырубили свет - одному со всего барака. Встал на табуретку - шарахнуло током: упал и ногу сломал. А как-то вешали скворечник... ходили в лес за березовым соком... пахали на лошади огород... подводили под крышу дом... Последний случай - полез отец на телеграфный столб, доцарапался до макушки, приладил провод от гаража, а столб и упал... бедолага едва успел съехать до половины, как уже оказался спиной в траве, со столбом в обнимку.
- Я к нему: шарики-то, мол, целы ли? Да, говорит, шарики целы, а дышать не могу. Оказалось, сломал четыре ребра.
Чего греха таить, Юрка и сам такой. А вчера убежал с работы: позвонила жена. Перед эти Юрка грузил машину и нечаянно, роняя большую задвижку, задел себе ногу. И вот - звонок: супружница плачет - упала с лестницы на чердак, подломилась одна перекладина; кажется, ногу сломала.
Сегодня Юрка сказал, что сломала как раз там, куда сам он стукнул задвижкой.
Поневоле задумались все...
kaktus: (Default)
"Так иногда бывает: вот ты есть, а никому не нужен..."
(Ульяна Тулина, фильм "Дура")
kaktus: (Default)
Эта история случилась недавно в крупном селе неподалеку от нашего города.
Девушка, желая заполучить в мужья парня, притворилась беременной. Притворство потребовало времени: парень долго соображал. Поэтому девушка из месяца в месяц стала подкладывать под одежду все больше тряпок. И совсем заигралась. Когда "беременность" стало трудно скрывать, она стала привлекать всеобщее внимание. Окружающие интересовались, когда ждать ребенка, понимающе щупали животик, спрашивали, кто родится.
Для пущей достоверности девушка документально оформила беременность у сельского врача и даже ухитрилась уйти в декрет и получить пособие по беременности и родам.
Но вот срок вышел, и тряпки пришлось вынимать. Естественно, у окружающих возникли вопросы. Девушка всем сообщала, что был выкидыш. Не знаю, с чего все началось, но делом заинтересовалась милиция. Стали узнавать, куда барышня дела плод. Та рассказывала то одно, то другое: сначала, что упала; потом - что стукнулась, затем придумала историю о солнечном ударе, и т. д. Разумеется, в милиции пытались получить доказательства - сам плод. Девушка сказала, что закопала его в огороде. Следователи перекопали весь огород, но ничего не нашли. 
В конце концов, сводили ее к врачу (к другому: тот, что оформлял беременность, был в отпуске и уехал). Врач затруднился что-либо пояснить. Тогда девушку отправили в наш город на освидетельствование. Разумеется, врач сразу определил, что девушка не только не рожала, но и не была беременна.
В итоге история получила громкую огласку. Девушка отсидела до суда в КПЗ, а потом ее обвинили в мошенничестве при получении пособия. И осудили условно.
Парень на ней так и не женился...
____________________________________________
* - Мнимая беременность

Profile

kaktus: (Default)
kaktus

January 2013

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 11:37 am
Powered by Dreamwidth Studios