kaktus: (за углом)

Новогодний стол для меня перестал быть чем-то особенным. Главным образом, потому, что вокруг стало много шампанского и мандаринов. А раньше…

Раньше папа в эти вот дни возвращался из командировки с большим чемоданом, в котором среди бумаг и одежды всегда переложенные аккуратно светились оранжевым настоящие мандарины. Наверху, под самой ручкой, толкались боками два ананаса, а из самых недр чемоданной поклажи папа, влюблено глядя на маму, торжественно извлекал бутылку шампанского брют.

Потом – школьные елки в шефском Дворце культуры. Огромная елка, многолюдные хороводы, пугающе огромный и восхитительно близкий Дед Мороз – все стихи рядом с ним забываются. Ну, вот песня – еще ничего, льется как-то сама собой. А после елки, отрезав корешок красивого билета, тебе вручают простой бумажный пакетик с чернильным штампом в виде снежинки и надписью «С Новым годом!». Грубая бумага не в силах сдержать чарующий аромат мандарина, яблока и шоколадных конфет. Я никогда не ел эти подарки, ни одной конфетки! Я все нес домой, где ждали меня две сестренки – они еще не ходили в школу, и на елку им было нельзя. У меня был взрослый подарок, который они встречали возней и писком. Мы выкладывали его на стол и делили на всех. Папа учил меня брать то, что останется после сестренок. Как правило, мне оставался витой леденец-карандаш в прозрачной хрустящей обертке.

Теперь все это далеко.  

Чуть ближе, лет на десять, – наша студенческая поездка в Москву, совпавшая с подготовкой к Новому году. Конец восьмидесятых, в провинции на магазинных полках шаром покати, а в Москве – настоящие бананы и апельсины. По два килограмма в руки. А очередь длинная. Встаем в хвост снова и снова, пока не получается по десять кило – у меня и моей будущей жены. Славный         гостинец вручается с гордостью: это оранжевый, ароматный центр новогоднего настроения. Вместе с запахом шоколада…

И это время прошло.

Теперь подарки – не тайна, это товар, появляющийся на магазинной полке задолго до праздников. В затейливых упаковках, которые часто валяются тут же, недалеко от магазина. Я не апологет дефицита, но доступные вещи исключают восторг. Доступные круглогодично, они перестают быть символом Нового года.

Что такое еще новогодний стол?

Приснопамятный салат «Оливье» мама почти никогда не делала и так не называла. На Новый год особенным шиком были пюре с мясом (отбивная или гуляш), или мясо с картошкой в горшочках. Но обязательно картошка и мясо – в самом необычном для нас исполнении. На второй день – обязательно крепкий суп из курятины и картофельное пюре с крупной и редкой рыбой. Салаты не помню вообще. Красовались на столе самосольные крупные помидоры, маринованные огурцы и грибы, консервированные тушеные овощи. Обязательно копченая колбаса из кооперативного магазина. И холодец – крутой и густой, с корочкой белого жира. Мама варила его из свиной головы и говяжьих ног. Голову мы с ней покупали на рынке, а ноги – в магазине. Говядины на прилавках почти не бывало, а говяжьих ног хватало всегда. Дядя Саша, посмеиваясь, предполагал, что у нас разводят особую породу коров.

К чаю всегда были конфеты из «Лакомки» и самодельный торт – неизъяснимо прекрасный, жирный и вкусный. А конфеты мы покупали с папой по дороге из детского сада. Мы, наконец-то, заходили в этот роскошный магазин, из открытых дверей которого всегда так заманчиво пахло халвой и шоколадом. Раз в году, по вечерам, перед праздником, по мягкому искристому снегу…

В пакете у папы вместе с конфетами лежал костюм зайчика с новогоднего утренника в детском саду. Чудесное время!

Теперь о шампанском. Оно было таковым когда-то, а сейчас это просто жалкое пойло московского или питерского разлива. Сначала я долго не понимал, почему после шампанского в последнее время так болит голова. И потом догадался: это не шампанское, а просто газированное вино. Вот почему его пузырьки не лопаются весело в голове и не зовут шалить.

Что это я заскучал? Я ведь просто хотел рассказать, что же такое Новый год на столе в моем представлении.

Итак, это шампанское брют (Новый Свет или Абрау-Дюрсо), картофельное пюре с мясом в любой ипостаси, обязательно холодец, маринованные грибы, шоколадные конфеты и мандарины. И хорошо, когда за этим столом сидят близкие тебе люди, которым ты тоже близок.  

kaktus: (Default)
Прочитал у [livejournal.com profile] katerinafoto про сон и лень. И вспомнил, что давно мечтаю хорошенько поспать. Иногда эта мечта превращается в идефикс: приближается неудачный отпуск (это когда зима и в семье отдыхаешь ты один), к примеру, и вспоминаешь, как было однажды.
В армии я попал в госпиталь в травму и был "неходячим больным". Пролежал два месяца, и один из них только спал. Сам себе удивляюсь сегодня, но я действительно только ел и спал. Из списанной библиотеки, сваленной в подвале грудой мышиного хлама, мне принесли целую груду книг, среди них много действительно хороших. Я читал, засыпал, просыпался, снова читал. Потом обед или ужин, который поглощаешь в сонной истоме, - и снова спать. Несмотря на гвалт в палате, спалось мне удивительно сладко и глубоко. Когда я вернулся в часть, я после травмы пришел вторым в кроссе и выглядел очень гладким и мощным. И внутренне я чувствовал необычайный прилив сил, что, наверное, было заметно снаружи. 
Поскольку все это происходило незадолго до возвращения домой, я и вернувшись продолжал еще довольно долгое время испытывать этот прилив необычайной энергии. Я ползал по стенам зданий, с удовольствием бегал там, где все ходили, мечтал обогнать трамвай на длительном перегоне, обгонял лифт на подъеме и частенько не спал ночами без всяких последствий. Этот импульс длился, пожалуй, два года.
Вот что такое сон. Я хочу повторить. 

Фёкла

Nov. 23rd, 2012 11:04 am
kaktus: (Default)
107-feklaВ тот год мы отправились в путешествие вдвоем: я и сынишка. Наша дорога лежала прямо от самого нашего города вниз. Далеко внизу под нашим городом был вожделенный Крым и уединенная бухта с яшмовой галькой. И от того, что ехали мы одни, было такое чувство, будто мы оторваны от всего, и нигде нас ничего не держит и ничего не ждет. Как будто нас вырезали с куском бесконечной дороги из солнечной южной бумаги и подвесили на ветру. Сердце щемило от одиночества мира.
Помню, мы странно быстро преодолели путь до Москвы - не на одной ли машине? И вот мы уже на МКАД, в юго-западной части. А нужно нам на самый юг - туда, где начинается дорога на Тулу, Орел и Симферополь. Мы стоим неудачно, в узле развязки: сплошные съезды и въезды с Калуги и на Наро-Фоминск. Примерно два пополудни, светит хорошее летнее солнце, в разгаре июнь. Мы голосуем потоку машин, и оттуда вываливаются и причаливают к обочине южане на потрепанных колымагах: э, куда нада? сколько даёщь? садись, везу! Услышав, что в Симферополь, щелкают языками и уезжают в недоумении.
Солнце печет. Мы салютуем машинам, опуская уставшие руки, когда пролетают огромные фуры. Потом идем дальше. Снова стоим. И снова идем. Мы все южней и южней. Сын приуныл, я подаю ему пример оптимизма. "Ты что, - говорю ему с укором, - давай, выше нос! Думай о хорошем, улыбайся, жди: наша машина к нам уже едет!"
И вот, когда мы, стоя лицом к движению на очередном километре, отбрасывали фанерные тени, сзади раздался голос:
- Эй, мужички! Вы садитесь или как?
Мы обернулись. У распахнутого багажника серебристой машины стояла молодая крепкая женщина и с улыбкой махала рукой - поторопитесь! Ее каштановое каре трепал солнечный ветер. Было в ней что-то знакомое. Мы закинули вещи в багажник и разместились в кабине, пристегивая ремни.
- Я вас жду, жду, - весело пояснила хозяйка, - сигналю им, понимаешь, - а они и ухом не ведут!
- Так ведь шумно же. И все сигналят, - объяснил ей я.
- Ладно, давайте знакомиться. Как зовут моих пассажиров?
Мы назвались.
- А я - Фёкла, - пояснила она. Я сразу же понял, какая. Но виду не подал - не хотелось притворяться: заливисто пояснять, как нам повезло, говорить "о! какое редкое имя!", "эй, сын, какие люди с нами едут!", громко расспрашивать о личности и работе. Тем более, работа у нас одна. Мы о ней и поговорили. 
Так мы ехали с ветерком, в салоне играла музыка. Фёкла спросила нас, куда же мы направляемся - ее интересовало, докуда она сможет нас довезти. Я просил ее для начала подбросить нас до Симферопольского вокзала, а там видно будет. Ну, она посмеялась, сказала, что едет совсем не туда, а гораздо ближе. Я предположил, что, наверное, к брату. "Ну, почти, - сказала она. - Вы слышали о Крапивне?" Тут пришлось рассказать, что путешествия наши имеют особенность внезапно затягиваться. Возникают непредвиденные остановки. Иногда они совпадают с замечательными местами. И список таких мест я, конечно же, предварительно накидал. И когда набрасывал самодельный гид-бук, на сайте Ясной Поляны прочитал, что в Крапивне готовится фестиваль.
Крапивна - маленький старинный город, а теперь и вовсе забытое богом село, где, однако, остались мостовые, каменные дома и здание земской управы, где частенько бывал по делам граф Толстой. Через Крапивну протекает мелкая бурная речка с весьма каменистым дном и чистой водой. На центральной площади остались торговые лавки, занятые магазинами, и большая красивая церковь. Но все это - в очень запущенном виде, как будто даже время здесь остановилось за недостатком финансирования.
Такой мы и увидали Крапивну, куда Фёкла нас привезла посмотреть на фестиваль. И, бустро переодевшись тут же, у машины, она - уже в платье - помчалась на площадь и просила нас не теряться. "Я хочу довезти вас до Тулы", - предупредила она.
Мы миновали скопление гуляющих и мастеровых со своими поделками, перешли деревянный мост через реку и, найдя укромное место, искупались, лежа в воде нагишом и держась за подводные камни. жизнь показалась нам раем. Правда, берег реки густо порос крапивой. Но в Крапивне так и должно быть... 
В заключительной части программы на специально воздвигнутой сцене появились Владимир Толстой и Фёкла. Стройный и ловкий, преждевременно лысоватый Толстой взялся резать крапиву. А наша Фёкла, в платье и фартуке, в большом поварском колпаке, весело комментировала ингредиенты для готовящегося салата и все свои действия по измельчению брынзы и вареных яиц. На нее было приятно смотреть: с такой быстротой и крепкой бодростью она успевала весело сыпать словами с ссыпать измельченную белую массу в салатное блюдо. Мы не заметили, как внезапно сгустились тучи и пошел вертикальный тяжелый ливень, грохоча и сверкая  на почерневшем небе. Площадь вмиг опустела, с открытых прилавков исчезла продукция, люди жались к домам и мокрым стадом теснились в маленьких магазинчиках. 
В одном из них оказались и мы, заняв довольно уютный угол между стеной и прилавком. Недалеко от нас жмутся к витрине с колбасами артисты детского ансамбля из Тулы.  Нам было весело, и мы смеялись. Причиной тому было ощущение открытости и простоты окружающих нас людей - они весело перебрасывались словами и вели себя так, будто давно знают друг друга, не исключая и нас. От этого было легко и хорошо. 
И тут над толпой появилась рука со знакомым блюдом салата. "Мужички, вы где?" - я с трудом догадался, что Фёкла искала именно нас. И вот мы в углу стоим вместе, и мы дегустируем с ложки крапивный салат. Руками в тесноте шевелить трудновато, Фёкла кормит нас, как птенцов, и комочки салата, не удержавшись падают нам на грудь. От этого нам тоже весело, и мы смеемся ртами, измазанными в салате. Нам очень хочется есть, это трудно скрывать. И салат невероятно вкусен.
Так мы стоит до конца грозы и выглядываем на улицу вместе с внезапным солнцем. Все бегут по своим делам. Фёкла бежит по своим. Оборачивается. Кричит: "Я еще задержусь, вы извините! Выходите пока на дорогу, я постараюсь быстро!  Если машина будет - не ждите. Хорошо? До встречи! Еще увидимся!"
По дождю, лежащему на дороге в виде огромных луж, полных синего неба, мы вышли на грунтовый тракт, и потом и на центральную трассу. По ней, в радуге поднятых колесами брызг, мчались в немолчном гуле мириады машин. Дорога немного спускалась вниз, как будто Крым и правда был где-то внизу. А в далеких холмах впереди виделся южный обрыв яйлы. Мы едва обернулись, как перед нами затормозила ярко-синяя машина, за рулем которой сидел молодой мужчина. Рядом с ним между сиденьями торчали барабанные палочки. "Садитесь, ребята! До Орла довезу!"
Мы оба бессознательно обернулись на поворот, из-за которого только что вышли. Фёклы не было. А мы даже не попрощались.  
 
 
kaktus: (Default)
На первом курсе я жил дома - наш городок находился в 40 километрах от Казани, и это считалось близко. Хотя сейчас это расстояние машины преодолевают за полчаса, а раньше автобус трясся час с четвертью, а в распутицу и больше. Можно было кататься на электричке. Часто мы так и делали, перебегая из вагона в вагон при появлении контролеров - это было весело и опасно. Иногда нас ссаживали, и мы оставались ждать другой электрички на открытой ветрам платформе среди лесов и полей - на середине пути.
В первый же месяц я подрядился петь в университетской капелле, репетиции которой проходили в старинной ступенчатой аудитории - но уже поздно вечером, часов, кажется, в восемь. Поэтому я счел за благо подселиться к друзьям в общежитие - так, на птичьих правах, на полу, куда они дружно и жертвенно кидали свои матрасы и одеяла. А подушкой мне была свернутая одежда. Иногда кто-то из них уезжал, и я спал на кровати. Это были моменты счастья. Потому что жрать все равно было нечего, а стипендию во втором семестре я не получал. Вот о втором семестре и речь.
Как представитель артистической богемы, я познакомился накоротке с кубинцами, среди которых - преимущественно низкорослых креолов - выделялся ростом и красотой мулат Алехандро. Ростом он был под два метра, был чрезвычайно строен, узок в бедрах и широкоплеч и носил прическу "афро" - как у Анжелы Дэвис (потом я тоже носил такую). Алехандро неплохо танцевал, обладал очень сочным, бархатным басом, сам сочинял и исполнял красивые песни. Обычно вся кубинская музыка кажется мне одинаковой, но в его песнях было нечто особенное, за что, вероятно, он неоднократно становился лауреатом Национального кубинского фестиваля в Гаване. Кубинцы им очень гордились. Они вообще выделялись среди всех своим непосредственным жизнелюбием: постоянно ритмично шумели, для песен, танцев и митингов у них всегда был повод. И все это они делали так, что мурашки пробирали - особенно мне запомнилась речь молодой кубинки на митинге, посвященном гибели Индиры Ганди. Про песни и танцы не говорю. Я любил кубинцев, был в восторге от Кубы и всего, с ней связанного. И этого не скрывал. Кубинцы отвечали мне взаимностью, но как взрослые люди и старшекурсники общались со мной несколько покровительственно, хоть и с большой симпатией. Они звали меня "Алехо".
Позже, весной, в Казани проходил международный молодежный фестиваль - помните, там эмблемой был разноцветный цветок с голубкой посередине? Название я позабыл, вот досада. А ведь именно на этом фестивале кубинцы меня научили играть на бонго.
И вот, зимняя сессия позади, а фестиваль еще впереди. Ровно посередине у меня случился день рожденья. Не помню, почему, но накануне я лег спать на кровать совершенно один. Нет, вы не поняли - не в том смысле. Ребята куда-то ушли, но вот куда - не помню, и я остался один. Помню только, что было мне несколько тоскливо и одиноко: мне предстояло постареть на один год, а жизнь не спешила раскрыть мне свои дружеские объятия. Не было и приключений. И девушка, которой я выделил огромное пространство своего сердца, уютно в нем расположилась, но ответить взаимностью не спешила. 
И вот, когда я вроде уснул, сквозь дрему мне послышался шум за дверью. Потом раздался стук - чересчур громкий даже для общежития.
- Алехо! Открой! - прокричал мне знакомый бас.
- АЛЕХО!!! - хором прокричали кубинцы. Ну, а кто еще мог меня так звать?
- Подите прочь! Я спать хочу! - крикнул я и повернулся к стене. Спать, конечно, уже совсем не хотелось.
Дальше произошло вот что: раздался удар, и дверь хлопнулась на пол посреди комнаты, подняв облако пыли. В дверях стояла ватага кубинских бандитов. Меня как подбросило: неслыханное дело - вышибать дверь! Но они ввалились гурьбой, кто-то полез обниматься, кто начал прилаживать дверь. Все наперебой, устраиваясь за столом, поздравляли меня с днем рожденья. Я посмотрел на часы: была четверть первого.
Кубинцы принесли с собой в подарок кубинского рома "Гавана Клаб" - черного и белого - и большую пачку кубинского кофе в зернах. Предусмотрительно захватили кофемолку и уже несли горячий чайник. Стаканы и кружки у каждого были свои. Они обещали устроить мне настоящее кубинское угощение.
Потом оказалось, что поздравлять у кубинцев принято сразу, как только день рождения начался. То есть, в полночь. Мы распечатали ром и запивали его горячим кубинским кофе, очень и очень крепким. Сейчас я не смогу описать его вкус, но если мне снова доведется этот кофе попить, я сразу его узнаю. Я пил разный кофе, но похожего не встречал. Главное же, что мне запомнилось - это действие кофе: после чашки я был словно пьян и очень весел. Кубинцы хлопали меня по плечу и смеялись. Они говорили, что я могу сегодня о сне не беспокоиться.
Так и случилось: я не спал эту ночь, весь день, следующую ночь, и сморило меня только на третьей паре второго дня.
Это была незабываемая вечеринка.
Ром, конечно же, кончился как-то сразу, а кофе - как-то незаметно. Ведь в комнате нас было много, и у нас было много друзей.
Вот.
А потом был фестиваль, кубинцы научили меня играть на бонго. А потом Алехандро уехал, и его фото на стенде ректората по работе с иностранными студентами незаметно заменили другим.
А дело оказалось в том, что Алехандро был необычайно притягательным персонажем: девушки просто сами падали под его ноги. А он только обнажал свои белые крупные зубы в ослепительной и прекраснейшей улыбке и нисколько не сопротивлялся. Может, он даже остался бы здесь, в этом краю белых девушек, падающих ему под ноги. Но одна девушка захотела от Алехандро чего-то большего. Она посещала его с завидным постоянством в течение целого месяца, а потом поставила ультиматум: или он женится, или она доносит ректору. Оказалось, девушка забеременела. Алехандро только улыбался: почему-то он ей не поверил. Его вызвали в ректорат и через некоторое время отозвали. А девушка вскоре родила.
Алехандро был черным, как кофе, которое он мне подарил. А мальчик, который родился, был совершенно белым. За обман девушку отчислить было нельзя. Но также нельзя было вернуть Алехандро.
Поэтому больше кубинского кофе мне никто не дарил. Да и вообще, после первого курса меня забрали в армию, а это уже совсем другая история.           
kaktus: (Default)
Феномен этой битвы до конца был мне не понятен. Русские, отступая, на подходе к столице дали французам бой. Понесли огромные потери и снова отступили, оставив Москву без защиты. Правильно это было или не правильно? Стоило ли оборонять столицу до последнего патрона и солдата? - не в этом вопрос. Скорее, меня интересовало, кто же выиграл это сражение? 
В нашем городе есть исторический клуб, который некоторое время назад раскололся на французскую и русскую часть. Первую - 18 линейный полк - возглавил полковник Жерар (сценический псевдоним), вторую - 13 Белозерский полк - кузнец Гена Веклюк. Я был хорошо знаком и с первым, и со вторым. Пять лет назад на реконструкцию поехали одни французы. Собрали амуницию, сняли автобус. Я захотел показать Бородино сынишке, но мы поехали автостопом. Жерар обещал выдать мне форму французского пехотинца по прибытии. Когда мы приехали в Бородино, минуя Рублевку, поворот на Звенигород и Можайск, все поле дымилось огнем биваков. Вход во французский лагерь нам преградил дюжий детина из егерского полка, который на ломаном французском все допытывался у нас, куда мы направляемся. Нас это позабавило, и вскоре я окликнул Жерара, который выскочил из палатки неподалеку. Нас провели, обмундировали. На меня подходящей одежды не нашлось: вся была маловата. И Жерар отправил меня в егерский полк по соседству, которым командовал его друг. Мы напились пунша, допоздна сидели у костра и потом я с сынишкой пошел бродить по лагерю. Тут и там у огня сидели с трубочкой ребята - в киверах и будничных колпаках. Снятые портупеи белели в траве. "Кто кивер чистил весь избитый, кто штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус". Звучали разговоры и песни. Кто-то пел романсы из "Бедного гусара", кто-то - хвастливые гимны Дениса Давыдова. Спать не торопились: завтра была репетиция. Следующий день описывать не стану: это были сплошные маневры под жарким сентябрьским солнцем, какое, говорят, было и в день Бородино. Русские и французские войска не донимали друг друга, выполняя строевые маневры на поле будущей битвы; звучали команды на русском и на французском.
Я вдруг понял, какая это была война: в атаку шли друг на друга развернутым строем, в полный рост; сходились довольно близко - на дистанцию поражения из примитивных ружей; каждый знал, в кого он метит, и в кого метят, видел лицо своего врага. Отступали спиной вперед, беспрестанно отстреливаясь залпами по команде; раненых подбирали. Если в момент атаки это было оправданно, шли в штыковую, если заряды кончались - именно заряды, каждое ружье после выстрела надо прочистить и нашпиговать зарядом, поэтому стреляли в два-три приема: одни стреляют - и заряжают, пока стреляют другие. В этот момент и те, и другие одинаково уязвимы. Война в полный рост. Пули, круглые и тяжелые, рвут мясо, рикошетом скользнув по кости, гуляют по потрохам...
На закате мы сходили в Спасо-Бородинский монастырь на Багратионовых флешах и возвращались в сумерках по пустынной дороге вдоль Бородинского поля: все в поникших, сгоревших на солнце травах, изрытое траншеями двух Отечественных войн, оно смутно темнело без края, и чудилась в нем неизбывная тишина. Поскидав мундиры и возбужденно крича, мы искупались в ледяной Колоче и вернулись на бивак в одном исподнем. Нас ждала вечерняя похлебка и по бутылке вина. Звучали тосты за императора. В этот момент я искренне был французом.
И вот ни свет ни заря, по утреннему холодку и туману нас разбудила визгливая дудка. Пока маркитантка готовила чай, мы приводили в порядок обмундирование, чистили сапоги и бляхи, кокарды и галуны, провели быстрый смотр. В сердце хлынула предсмертная тоска. Если из русских погиб каждый второй, а из французов - третий, мы могли смело прощаться друг с другом навек. Как родные получали весточку о погибшем? Может, солдаты перед битвой сдавали свои адреса и записки к женам интенданту или кому-нибудь из обоза? Наверняка, в обозе была команда для похорон; а может быть, уже были приготовлены ямы, за которыми в ожидании первой партии курили в бурьяне французские трубочки некомбатанты. И летели черные весточки с нарочным в Анжу, Руан, Лион и Сен-Ло, в Мало и Кале.
Как рассвело, мы направились быстрым маршем на редуты Шевардино, где стоит обелиск "Мертвым Великой Армии". Перед нами держали речь посол Франции, военный атташе, какой-то французский министр (кажется, обороны). Все они говорили по-французски. Огромный французский строй внимал им в полном молчании, стоя навытяжку. Как будто сами мертвые Великой Армии восстали из поглотивших их недр чужбины: строгие лица, блестящие кивера, белые портупеи, султаны, плюмажи, драгуны, уланы, кирасиры, конные, пешие - красивая будет битва! После раскатистых криков в честь императора нашему полку вручили свое настоящее знамя, полковник Жерар целовал его, сняв треуголку и встав на колено. Все кричали "ура!" и ему.
Я - человек романтичный и увлекающийся. И подобные спектакли необычайно воздействуют на меня, они воодушевляют. На русский или французский манер, но я был совершенно готов на смерть и на подвиг. Те, кто были вокруг меня, воспринимали это гораздо спокойней и как будто бы деловито - словно война и вправду была для них ремеслом. Лишь одни офицеры, подобно конным павлинам, разъезжали вдоль строя, смеясь и гарцуя. Уж их-то, с пышными приставками к расцвеченным именам, точно ждала бессмертная слава.
Ну, а потом была битва: "смешались в кучу кони, люди..." На наш полк, выполняющий маневры перестройки перед атакой, внезапно налетели казаки. В ответ пехоту русских атаковали африканские наемники. От взрывпакета в разгар наступления русских разорвало мгновенно вспыхнувший стог. Случайным выстрелом был убит командир французской батареи, который очень правдободобно сполз по лафету в ужасных конвульсиях. Наш полк не получил поддержки и, перестроившись для штыковой в шеренгу под крики взводного бросился в атаку. Битва была имитацией, но я пережил все чувства - смесь ужаса и восторга. При каждом выстреле строй заволакивало правдоподобными сизыми облаками, в которых так удобно было перезаряжать. Задний ряд (я стоял в первом) стрелял с наших плеч: звук был оглушающий. Надо ли говорить, что я не хотел умирать. И когда меня ткнули под ложечку, упал и продолжал украдкой ползти, помогая копошащимся в траве восстановить справедливость на французский манер. Всякий раз я восклицал: "Voila, monsieur Russe!" - и, когда нас отозвали, вернулся своим ходом. Когда из толпы зрителей ко мне подбежал сынишка в форме "сына полка" и на полном серьезе спросил: "Папа, тебя ранили?" - я, признаюсь, чуть не расплакался. Мне казалось, я чудом выжил.
Тем временем на сцене разыгрывалась другая часть баталии. Зрители кричали ура, пили пиво и ели сахарную вату, а когда битва закончилась, разошлись фотографироваться с "экспонатами" минувших эпох. После зрителей на Бородинском поле осталось немало мусора. И только поле битвы в ложбине у реки Колочи было так чисто, как будто здесь сегодня не убивали. Хотя, о чем это я? Хм...
Я так и не разгадал свою загадку. Я понял, что в этом месте с ожесточением столкнулись две огромные массы людей. И если не брать во внимание принципы, всем участникам этой битвы происходящее наверняка казалось адовым месивом, достоверности которому добавляла грязь под ногами из крови и земли и розовая река.
Больше на реконструкцию я не ездил.  
kaktus: (Default)
Позвонила мама и сообщила, что по моей просьбе нашла и сложила в конверт мои маленькие фотографии. Пойду смотреть. 
kaktus: (Default)
iМеня рано отдали в музыкальную школу - мне было шесть лет. Решился этот вопрос как-то быстро - родители заметили, что я люблю петь, и вскоре отвели меня на приемный конкурс. Было начало лета, в этот день в детсад я не пошел. Мама надела на меня красные бархатные шорты с помочами и белую рубашку с бантом-жабо, вышитым прорезной гладью. Она долго причесывала на разный манер мои светлые мягкие волосы, несколько раз перевязывала бант, сидя передо мной на коленях, и наконец мы пошли - я еще толком не знал, куда. Настроение у всех было приподнятое. Конкурса я не боялся - выступать мне было не впервой, в детском саду я довольно бойко справлялся с ролями: пел, танцевал и даже изображал волка. Публики тоже была мне не страшна. Но что она будет, знал точно от мамы. 
Мы шли пешком по светлым липовым улицам сквозь набирающий силу зной. Миновали Вечный огонь и оказались в объятиях дикого парка, где так легко и немного скользко шагалось по опавшей хвое, а в корнях деревьев копошились жуки-солдатики. Воздух был чист и прян.
В зале музшколы, где проводился отбор, уже собрались девочки и мальчики - робкие и какие-то прилизанные. Взрослые глядели на меня во все глаза, и я тоже начал робеть. А потом мы сидели в первом ряду и смотрели, как дети горланят простые песенки и угадывают звуки спиной к большому роялю. Что это - рояль, мне сказала мама, и он мне понравился больше, чем пианино из детского сада. А потом вызвали меня. Я понял это не сразу, поэтому вышла задержка, и я побежал на сцену, подпрыгивая от радости. По залу прокатилась волна приглушенного смеха. Я подбежал к женщине, сидевшей за роялем и представился.
- Очень хорошо, - улыбнулась она. - Что ты будешь петь?
Теперь до меня дошло, почему целую неделю мы с мамой разучивали песенки из красиво иллюстрированного детского альбома. Мама еще по дороге все спрашивала меня, не забыл ли я эти песенки? Нет, конечно, я ничего не забыл! Сейчас я, правда, не помню весь репертуар, синглов там было много, но два в памяти сохранились: "Тень-тень-потетень" и Гуси". Я назвал полный список, и зал опять громыхнул. Но для меня это был просто звук одобрения. Женщина опять улыбнулась ("Товарищи родители, потише, пожалуйста!") и попросила меня выбрать две песенки. Одной из них оказались "Гуси". 
Я повернулся к залу и громко пропел первую; аккомпаниатор так и не успела взять ни одного аккорда. Потом она попросила меня подождать вступление для "Гусей" и кивнула головой, что означало "Можно!". Я запел, не торопясь и не глотая слова, с выражением, как учила мама. Лица в зале снова повеселели. И вот рояль смолк. Продолжая петь, я повернулся к красивой женщине, которая там сидела. Она улыбалась и говорила: "Достаточно, достаточно!" Но это слово было мне до сих пор не знакомо. Я подумал, что она меня так подбадривает и запел еще выразительнее. Когда женщина снова говорила "достаточно", я взглядывал на нее и старался еще сильнее. Наконец, она встала, подошла ко мне, погладила по голове и сказала: "Ну все, хорошо, хватит! Молодец!" И я остановился - как лошадь на всем скаку, как паровоз на скорости, как велосипед в стенку. Весь зал смеялся и хлопал. 
Я не помню, повторял ли я звуки, заданные мне на рояле. Кажется, повторял. Когда я, возбужденный, с горящими щеками бегом спустился в зал к папе и маме, они улыбались и говорили: "Достаточно - значит, хватит". Только тут я понял свою оплошность, и мне стало так стыдно, прямо до цвета моих бархатных штанишек. Но это быстро прошло. 
Пока родители ждали результатов отбора, мы с мальчиками прыгали с бетонного крыльца и качались на ветках кленов. Родители вышли счастливые: меня приняли в класс фортепиано. В невероятно приподнятом настроении мы отправились в магазин, где купили большой торт и лимонад. А спустя неделю в нашей квартире появились мужчины в комбинезонах, которые с трудом несли огромное черное пианино.
С того дня прошло много лет. А пианино стоит у меня до сих пор. И иногда жена, когда я слишком долго и нудно подбираю какую-нибудь простенькую пьесу отвыкшими пальцами, говорит мне:
- Достаточно! 
kaktus: (Default)
В детстве, как я сейчас понимаю, я был чрезвычайно беспокойным ребенком. Не из рода нынешних гиперактивных, у которых в заду галлон скипидара, - нет. Просто я доставлял родителям много хлопот, больше, чем остальные дети... (хотел написать "вместе взятые", но передумал - все-таки, всех детей я не знал). Одна из моих особенностей была способность все пробовать на себе. Так в два года я уже шпарился кипятком, хлебая из чайника, успел покурить и даже побриться. У меня до сих пор подбородок изрезан, если хорошенечко присмотреться. Вот об этом я вспомнил благодаря [livejournal.com profile] refractory_hors и обещал рассказать.
Было это тогда, когда еще была жива моя добрейшая бабушка, которая в то лето приехала со мной посидеть. Она очень меня любила и без устали повторяла, что я такой пушистый, как утенок, и обязательно буду счастливым. Этой бабушке я однажды рассказал свой первый эротический сон: мне было неловко, но молчать я не считал возможным, а врать не умел. Странно, но бабушка, к моему облегчению, отреагировала спокойно. "Надо же, какой удивительный сон! - проговорила она, накладывая мне только сваренную манную кашу. - Покушай, и мы с тобой поиграем".
Почему-то мне вспоминается, что я порезался в этот день. Хотя это, конечно, не так. Просто дни тогда были похожи: каждое утро бабушка кормила меня завтраком и живо интересовалась моим настроением и детскими мыслями. Но до завтрака по ее строгим правилам всегда следовало умыться, и она помогала мне занести в ванную комнату табуретку. Я вскарабкивалсчя на нее и умывался над раковиной. Еще до приезда бабушки мы делали это вместе с папой, и я наблюдал, как он гладко и быстро бреется опасной бритвой "Нева". Бритва в те дни всегда была занята, а тут предоставилась возможность побриться самому. Я намылил лицо помазком и располосовал себе подбородок в нескольких направлениях. Из пены выступила обильная кровь. Чтобы справиться у бабушки, как следует поступить, я сполз с табуретки и помчался на кухню, крича: "Бабушка, я побрился!" Она ахнула, присела и, схватив меня в охапку, помчалась в ванную отмывать и бинтовать. Помню, кровь никак не останавливалась, и бабушка очень нервничала. Но наконец мы сидим на кухне. И бабушка говорит:
- Ну что же, вот ты и позврослел!
- Почему это, бабушка?
- Ты же побрился, а мальчикам бриться нельзя. 
- Почему?
- Теперь у тебя начнет расти борода. Будешь ходить в детский садик с бородой, как старичок.
Я был поражен. И, срывая бинты, воя сиреной, помчался в родительскую спальню смотреться в зеркало на платяном шкафу. Бороды не было, но бабушке стоило много труда меня успокоить. 
Потом шрамы зажили, и я пошел в садик. А потом бабушка уехала. И вскорости умерла. Мы поехали на похороны в старинный нижегородский дом с печью-голландкой. Бабушка лежала в гробу, а мне все казалось, что она спит, и я удивлялсчя, что она, обычно такая живая, на этот раз не встречает меня и не тискает. Я стал ее дергать за руку и просил вставать. Кто-то зло прошептал: "Уберите ребенка!" - но мама плакала, и я тоже заплакал. 
Сейчас мама не верит, что я могу это помнить. Но я помню. И иногда, сбрив свою бороду, морщу подбородок и глажу пальцами, пытаясь нащупать те самые первые шрамы от настоящей мужской бритвы. 
kaktus: (Default)
Сегодня для меня не совсем обычный день - не просто День Победы, а еще и день рождения одного важного для меня человека. Имя его всем известно - Булат Окуджава.
Его песни я впервые услышал на не очень новой пластинке в девятом классе. Эту пластинку дал мне послушать Витька Лемахин, мой наилепший друг и товарищ по разным неординарным выходкам. Я тогда закончил музыкальную школу и испытывал острый голод по музыке. И всякий раз, заходя к какому-нибудь однокласснику или приятелю, ворошил его грампластинки. Вот и сейчас Витька дал мне послушать неизвестного раньше певца. Он уверял, что песни просто убойные. И, включив проигрыватель, сидел рядом и серьезно слушал.
А я не просто слушал, а погружался в мир неизвестной Москвы. В песнях Булата она была какой-то тихой, уютной и довоенной. Провинциальной, что ли. И все, что происходило на фоне этой необычно родной Москвы, казалось особенно важным, значительным.
 "Полночный троллейбус по улицам мчит,
Вершит по бульварам круженье,
Чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи,
Крушенье,
                 крушенье.
Полночный троллейбус, мне дверь отвори:
Я знаю, как каждую полночь
Твои пассажиры, матросы твои
Приходят на помощь..."


Как я был в гостях у Булата )



kaktus: (Default)
Сегодня утром жена встало рано и сразу принялась за работу: на улице тепло, а она еще не сшила себе новую блузку весеннего цвета. Самодельная выкройка, сшивание вместе частей, кантик - косая бейка, вытачки и подрубка... Сегодня в очередь встали пуговицы. Но чтобы их выбрать, потребовалось время и жестяная банка из-под немецких конфет. Прямо в постель обрушился пестрый зернистый поток. Отдельными сгустками - связки пуговиц со старых пальто и жакетов, пакетики с фурнитурой и мелочами. Жена ухватилась за один из них, нетерпеливо раскрыла.
- Вот они, твои запонки! - бросила она мне. - Еще можно носить...
Я повертел в руках запонки с перламутром - их жена подарила мне как-то давно на день рождения в специальной коробочке. Я сначала их носил, а потом перестал. Почему-то. И я вспомнил:
- Слушай, а где та рубашка? Ну, помнишь? полосатая, с широкими рукавами?
Это была хорошая рубашка, жена ее сшила сама и подарила к какому-то празднику. Она тогда очень старалась, долго искала подходящую ткань, совмещала при крое полосы и на раз переприсаживала рукава - в месте присадки они были со складками. За основу фасона она взяла старинную дедушкину рубаху из хлопка-двунитки, которую тот привез после войны из Германии. Манжеты у той рубахи были двойными, складными и плотно обхватывали запястье. Широкие рукава напоминали восемнадцатый век, узкий воротничок стойкой был моего размера. Я очень любил эту рубаху, но на ней со временем образовалось странное желтоватое пятно. И вот жена решила сшить мне другую...
Сейчас она не сразу ответила на мой вопрос, а назидательно помолчала. Руки ее начали двигаться бездумно и быстро.
- Разве не помнишь? - не глядя, спросила она. - Я эту рубаху разорвала. Потому что ты пришел с вашей праздничной вечеринки со следами помады на воротнике. И с тех пор я тебе больше ничего не шила. И не собираюсь.
Я промолчал и счел за лучшее не продолжать разговора.
Однажды, я вспомнил, действительно я пришел очень поздно - все праздники у нас в организации отмечались без оглядки на полночь: творческий коллектив. Мы могли увлеченно трепаться, пить водку и танцевать до двух или трех ночи, а потом пойти по гостям. Странно, но мне сейчас совсем не противно об этом думать, это было так весело, как будто на дворе стояли шестидесятые годы... Все бы ничего, но жена тогда сидела дома с двумя детьми, а я об этом не думал.
И я вспомнил, что действительно пришел домой, а утром жена порвала рубаху. Она тогда ничего не сказала и не спросила: просто у меня на глазах порвала рубаху. Когда я бросился ей мешать, она объяснила - на рубахе помада. И расплакалась.
А мне даже нечего было сказать ей в утешение, а оправдываться я не любил и не люблю. Я только гадал, как на моей рубашке могла появиться помада. С этой загадкой я так и не справился.
И вот прошло столько лет, история эта всплыла, несмотря на булыжник забвения, привязанный к ее синим распухшим ногам. Нет и рубашки. 
И жена сказала об этом так, как будто все было вчера.
Я забыл про рубашку - она ничего не забыла.
kaktus: (Default)
Как давно это было. В очередной раз безнадежно влюбленный, я остался дома в полном одиночестве: накануне в школе я нахватал плохих оценок, и родители оставили меня дома. А сами пошли на какой-то концерт или балет - не помню... 
И вот такая же весна, скоро экзамен. Я не любил играть, когда некому было заставить. Но в этот раз один, в тихой квартире, где еще не улегся запах маминого пирога, в наступающих сумерках с тяжелым и мокрым снегом, с черными липами, твердо стоящими на одиноких ногах между дорогой и домом, желтыми фонарями и - щелк! - лампой с зеленым абажуром на моем столе, - я долго гляделся в лакированный фасад пианино. Мне вдруг захотелось музыки. 
Когда родители пришли, я сидел умиротворенный и играл Моцарта. Сонату №17. Адажио.

kaktus: (Default)

Это было в 1989 году. Мы были студентами и в учебном году подрабатывали: устанавливали компьютеры в школах Крайнего Севера, нас занесло на Ямал, в самый северный поселок, дальше – только фактории.

Однажды утром, проснувшись в одном из классов от обычного школьного гвалта, мы поставили чайник и ждали начала урока. Дверь открылась, и на пороге возник мальчуган лет десяти – с виду обычный ненецкий ребенок, только со светлыми волосами и зелеными глазами. Видеть такой экземпляр в интернате для детей оленеводов было очень уж необычно, и я спросил:

- Эй, парень! Ты кто такой будешь?

- Я здесь учусь, - важно ответил он и, не робея, прошагал к нашим коробкам. Он обошел их кругом, внимательно изучая. На миг мне показалось, что мальчуган не в себе, настолько он был сосредоточен. Потом я с досадой понял, что нас для него просто не существует – нас, которых везде встречали с повышенным интересом. Это было в диковинку. Мы с ребятами переглянулись.  

Похоже, задав свой вопрос, я переборщил с запанибратской интонацией – ожидал, что ребенок смутится, покраснеет, заулыбается, начнет кривляться и задавать вопросы. Этот оказался не таков. Закончив обход, он сел напротив меня и спросил:

- Как вас зовут? – и сразу добавил: - Меня зовут Миша.

Русские имена – обычное дело в среде ямальских оленеводов. Русская школа, колхоз и пятилетка, - а главным образом, водка - загубили свободу и самобытность ненцев. В большинстве своем малорослые и не слишком здоровые на вид, пахнущие животным жиром, падкие на спиртное, у лучших людей они вызывали жалость, у остальных - презрение. Когда я смотрел на интернатских детей, мне казалось, что смешные фамилии и трудная, неимоверно короткая жизнь – все, что достанется им от предков. Этот мальчик был на них не похож.

Мне показалось, что он метис.

- Нет, я чистый ненец.

- Но почему такой светлый?

- У нас в роду все такие. Бабушка мне сказала, что наш род очень древний и чистый. А в старину все ненцы были светлыми.

- Но ведь надо, чтобы тогда и мама, и папа были светлыми, чтобы ты получился такой.

- У нас в тундре есть несколько светлых родов. Мы женимся друг на друге. Поэтому мы все светлые.

- А если кто-то женится на темном?

- Так нельзя, темные – бедные, а мы богатые. У моего отца самое большое стадо оленей.

Оказалось, у мальчика уже есть невеста из такого же рода. Рассудительно он поведал, что девочка не учится в интернате, потому что родители ее не захотели; а ему нужно, он мужчина и хочет получить профессию. А оленями будет заниматься старший брат, он уже закончил школу и помогает отцу.

Повисла неловкая пауза. Я машинально протянул руку, чтобы погладить мальчика по светлой макушке, но он увернулся. «Не надо меня гладить, я уже большой», - сказал он сердито. Я рассмеялся. Он пояснил, что он уже спал под старыми нартами в голой тундре, и отец сказал ему, что он взрослый. Как я понял, это форма инициации, посвящения во взрослую жизнь. Но мальчик признался, что до школы писался, бабушка настояла отвезти его к этим нартам, и это помогло.

- Что же это за нарты? – спросил его я.

- У нас нет богов. У каждого рода есть всякие такие предметы. Если что-то случается, они помогают.  Только надо очень просить. Иногда шамана зовут. Наши нарты стоят далеко в тундре, к ним надо долго ехать. Они очень старые, почти сгнили. Мой папа, когда болел, проползал под этими нартами много раз и выздоровел. Но я в это не очень верю.

- Тебе же помогло!

- Ну и что. Мне просто хотелось учиться, а писаться в интернате я не хотел. Все же смеяться будут!

Тут прозвенел звонок. В класс, смеясь, заглянул черноголовый румяный мальчик и что-то весело прокричал Мише. Тот погрозил ему кулаком и двинулся к выходу, гордо неся свою золотую голову.

Сейчас этому мальчику должно быть 33-34 года. Уехал ли он в город? Или остался в тундре со своей золотой невестой, продолжая отцовское дело и древний род? Так или иначе, средняя продолжительность жизни у ненцев невелика и едва переваливает за тридцать – тридцать пять лет. Виной тому против воли навязанный образ жизни и – главным образом – водка.  

kaktus: (Default)
В детстве родители в день своей свадьбы собирали друзей и соседей. Было очень весело - все запомнились молодыми. Пели много песен. Свадьба была весной, в марте. Поэтому пели песни и про весну. А эту особенно любили (а может, мне так запомнилось, потому что мама часто по моей просьбе пела мне ее перед сном). Она мне нравится и сейчас: есть в ней, несмотря на безотчетную грусть, упоминание про кораблик и солнечный зайчик. Это надежда, что все будет хорошо.


Я мечтала о морях и кораллах.
Я поесть мечтала суп черепаший.
Я шагнула на корабль, а кораблик
Оказался из газеты вчерашней.
Я шагнула на корабль, а кораблик
Оказался из газеты вчерашней.

То одна идет зима , то другая.
И метели за окном завывают.
Только в клетках говорят попугаи,
А в лесу они язык забывают.
Только в клетках говорят попугаи,
А в лесу они язык забывают.

У порога стали горы — громадно.
Я к подножию щекой припадаю.
И не выросла еще та ромашка,
На которой я себе погадаю.
И не выросла еще та ромашка,
На которой я себе погадаю.

А весною я в несчастье (ненастье?) не верю,
И капелей не боюсь моросящих.
А весной линяют разные звери.
Не линяет только солнечный зайчик.
А весной линяют разные звери.
Не линяет только солнечный зайчик.


(Музыка — А. Флярковский,
слова — Н. Матвеева)
kaktus: (Default)
Читаю "Гойю" Фейхтвангера: художник с герцогиней Альба ночью тайно посещает опасный квартал Мадрида, где едва не доходит до поножовщины - у Гойи за поясом наваха. Незадолго до этого рассматривал переводы испанской поэзии с параллельными оригиналами и искал упоминание навахи - и не нашел: то, что переводится как наваха, в подлиннике упоминается как просто кинжал или нож (cuchillo). И вот вчера случайно в ЖЖ натолкнулся на страничку изготовителя карманных навах.Стало интересно.
Покопался в инете и нашел этот ролик.


Для справки: навахой мог называться только складной нож - как правило, большого размера. Эти ножи появились в ходу у испанского простонародья после запрета на ношенье шпаг и вполне могли заменить их по длине и убийственной силе. Одной из отличительных черт навахи была характерно изогнутая рукоятка и пружинный замок клинка, часто для удобства увенчанный кольцом. Во владении навахой требовалось больше коварства и хитрости, чем ловкости и мастерства - как оружие, все-таки, она была не вполне удобна. И потому вскоре перекочевала в карманы в качестве обычного перочинного ножа.
kaktus: (Default)
В середине декабря, но только много лет назад, в 1938 году, разбился летчик Чкалов. И в этой связи я вспомнил вот что.
Во-первых, дом в Нижнем Новгороде, который в моем детстве назывался Горьким. Этот старый двухэтажный дом с крутой деревянной лестницей и голландскими печами стоял на улице Старославянской, недалеко от площади Горького. Кругом было много таких домов, но только на этом висела овальная доска с барельефом Валерия Чкалова. Это был дом моей мамы, а когда она уехала – дом бабушки с дедушкой. А когда они умерли, там остались дядя Саша с семьей, и много других жильцов, которых я помню плохо.
Дом пах старым деревом; сад, где когда-то цвели вишни и яблони, а летними вечерами сидели жильцы со всего двора, заглох и зарос высокой крапивой; улица покрылась ямами. Но мама помнила, из какого окна она в капризе кидала хрустальную рюмку с холодной водой. Ей тогда было около года, а декабре погиб Чкалов.
Мама, однако, помнила, как какой-то гигант в черной коже с блестящими волосами поднимал ее к потолку, а кругом стояли люди и смеялись; среди них была ее мама… и сестра Валерия Павловича, живущая в этом доме. Он часто к ней приезжал, и в честь него, говорят, маму назвали Валерией. Валерией Павловной. Ведь он был героем, живой легендой. А вместо мамы по всем признакам ждали мальчика. И имя уже придумали.
Когда Чкалов разбился, все в доме плакали. Спустя много лет барельеф упал со стены и закатился в бурьян. Дом решили снести. Но дядя нашел в кустах то, что осталось от Чкалова, отнес в мастерскую и повесил на прежнее место. И тогда жильцы написали письмо, и дом оставили в живых.
Теперь моя мама живет в Череповце, где тоже когда-то жил Чкалов: он здесь пытался учиться в лесомеханическом техникуме, но тот внезапно закрылся.
Потом я как-то проездом гулял по Москве неподалеку от Курского вокзала и увидел на одном из домов знакомый бронзовый барельеф: здесь жил Чкалов, а по соседству - Маршак.
И еще одна встреча с Чкаловым у меня состоялась, когда я в поисках прабабушкиной родни приехал в город Сергач: говорят, прямо отсюда ее взял в жены заезжий немец – то ли фабрикант, то ли просто делец. Роду прабабки принадлежали несколько каменных домов на улице Дворянской, где местами еще проживает моя родня. Из этой отрасли вышел в свет известный здешний краевед. Он написал про Сергач теплую книгу и в ней вспоминал, как в Сергач приезжал Чкалов, который также не раз тут бывал.  
Книгу я получил от своей новообретенной родственницы – красивой женщины в зрелых годах. Она отвела меня в один из старых домов, где старая женщина за руку подвела меня к окну и, улыбаясь, сообщила, что может теперь умереть: она долго хотела увидеть кого-нибудь из давно потерянного колена. Потом я пил чай со смородиновым вареньем, делал снимки и записи и узнал много нового. Но это уже совсем другая история.
_____________________________________________________________
На снимке - моя мама. Конечно же, в молодости.
kaktus: (Default)
yellow_mamba задала интересный вопрос насчет опозданий. Я сразу вспомнил интересный случай из своей жизни.
Для начала хочу сказать, что в смысле всяких там опозданий считаю себя пунктуальным, иногда даже слишком - прихожу вовремя даже тогда, когда ясно, что вовремя можно не приходить: или другой опоздает, или что-то начнется не вовремя. Все мои начальники и коллеги поначалу такому моему качеству удивляются, но потом привыкают и перестают замечать. Хотя сам я считаю, что это неправильно - это качество в других надо очень ценить. Потому что пунктуальность - уже что-то, на что можно всегда положиться в другом. А это сегодня такая редкость...
Когда я вынужден опаздывать (даже если это не принципиально), то всегда очень нервничаю. До того, что часто портится даже праздничное настроение. Это случается, когда жена начинает собираться в гости слишком поздно и слишком долго. Тут во мне просыпается, как я понимаю, немецкая сущность. И точно так же не люблю, когда опаздывают на встречу со мной. Правда, со временем я стал относиться к этому с пониманием, если дело касается только меня. Но когда на час к застолью опаздывает моя сестра, а остальные гости ждут и скучают, меня прямо распирает от возмущения. Могу даже не помочь ей снять пальто и не улыбнуться при встрече.
Когда я учился в Казанском университете и заканчивал пятый курс, мне приходилось подолгу просиживать в библиотеке за подготовкой дипломной работы. Я тогда очень курил и, выходя на крыльцо, познакомился с соседом по проходу в читальном зале. Он представился Александром и оказался юристом. Но юристом каким-то уж не вполне обычным.
И вот Александр в очередной раз выходит из-за стола и больше не возвращается. Перед закрытием зала я смотрю на сумку, оставленную им на столе. Заглядываю внутрь и вижу всякие документы. И бумажник. И решаю, что все это надо забрать, иначе может пропасть. В общежитии я нашел в бумажнике визитку Александра и позвонил ему домой. Он очень обрадовался и назначил мне встречу на крыльце библиотеки. Она в этот день не работала, а добираться до нее было далековато. Но я поехал. Транспорт ходил плохо, с деньгами был вечный напряг, и несколько остановок мне пришлось пробежать напрямую.Я был молод, и утренний бег мой был похож на полет. Так, на бегу, я даже спас какую-то девушку от хулиганов и чувствовал себя Гермесом в крылатых сандалиях.
На крыльце я оказался вовремя. Через минуту, ровно в назначенный час, подошел Александр. Он обрадовался, увидев меня, и спросил, не смотрел ли я документы. Для меня это было табу, в чем я признался. Он восхитился моей честностью и более - пунктуальностью, сказал, что сегодня мало кому можно верить, а добиваться от людей точности порой опасно для отношений. Намекнул, что документы у него непростые, и ему очень неловко, что он оставил их так рассеянно на столе. "Это дело больших людей", - как мог, объяснил Александр. И спросил, чем я собираюсь заниматься после окончания университета.
Я тогда был глуп и на жизнь не смотрел столь определенно. Она казалась мне счастливой сама по себе и полной всяких возможностей. Чего тут желать и какие тут строить планы?
Он покивал головой, улыбнулся. И спросил, а не хочу ли я остаться в Казани? Для меня это была голубая мечта. Но не в этот год - весной 1991 в Казани вовсю властвовали и буйствовали националисты, и я не знал, чего от всего этого ожидать. "Покричат и разбегутся, - уверял меня Александр. - А вот вам я могу найти хорошее место, где ваши честность и точность окажутся очень кстати. Обещаю: квартира будет".
Я был глуп, но очень вежлив. И вежливо отказался, заодно поблагодарив. Но Александр оставил мне свой телефон и просил позвонить, если я изменю решение. 
Я так и не позвонил. И иногда об этом очень жалею. Хочется пригодиться тем, в чем ты наверняка силен.
kaktus: (Default)
После переезда родители презентовали чемодачик с моими бумагами. Недавно стал наводить порядок и обнаружил там свои старые дневники. Вот некоторые выдержки:

1 класс:
После звонка бегает по классу, не садится за парту.
Сегодня плохо сидел на всех уроках, а на уроке пения всех смешил, стучал ногами.
Не слушается, бегает на всех переменах. Плохо вел себя на уроке физкультуры.
Все уроки занимается посторонними делами. Руку не поднимает. Часто по письму выполняет не то, что задано.
Не принес пластилин.
Обманывает, прячет дневник, говорит, что оставил дома.
На уроках очень невнимателен, писать стал небрежно.
Всю неделю молчит на уроках математики. Не знает, что такое слагаемые, сумма, как найти неизвестные слагаемые.
Разговаривал на уроках письма.
Посадила на другое место. Опять проговорил почти весь урок.

6 класс:
Опоздал на дежурство.
Ботаника: Поведение 2
Дневник сдал с опозданием.
Политинформация: опоздал
Русский язык: Ел на уроке.
Позаботься о росписи родителей!
Литература: Не был на уроке
Поведение неудовлетворительное
Поведение по труду 2
Не был на хоре
Поведение неуд.
Геометрия: Не готов
Алгебра: Пишет только готовые ответы
Не дежурил, не мыл в классе.
Благодарность за несение Почетного караула.
Много замечаний по поводу поведения в перемену со стороны дежурного класса.
Очень долгое время ваш сын приходит в школу без дневника
Тов. родители! У вашего сына плохо с построением графиков. Обратите внимание!
Был активен в работе клуба "Орбита"
Бегает в перемену по школе.
Не был на хоре.
Когда будет роспись родителей?

7 класс:
Пришел без домашней работы. Не знает глаголов I-II спряжения
Алгебра: Отвлекается
Геометрия: Отвлекается.
Геометрия: Отвлекается.
За дежурство - 4
Заполняй дневник!
Безобразное поведение на линейке
Физика: 2
Не был на хоре
Когда, наконец, будет роспись родителей?!
История: 1, 1, 1, 4
Немецкий язык: Не был на уроке.
Поведение - неудовл.
Черчение: Не все выполнил
Физ-ра: Без формы
Не был на хоре
Деньги на питание не сдал
Почему не ходишь на уроки физ-ры?
Почему ваш сын не ходит на хор?
Не был на хоре
Почему не ходишь на хор?
Рус.яз.: Не был
Геометрия: Не готов. И это систематически
Не сдал книгу для г. Уренгоя
Поведение - неудовл.
Дневник на проверку не сдавал.
Химия: Не готов 2
В конце дневника моя запись: "В 9.00. Поездка в Какашкино"

9 класс:
Вынесена благодарность за активное участие в сборе разнотравья
Прошу родителей зайти в школу!
Вынесена благодарность за дежурство по школе
География: 2, 2, 5, 5
Надпись поперек пустой недели: Что это? Уроков не было?
Ин.яз.: Не подготовил устный рассказ. Постоянно отвлекается
Вынесена благодарность за активное участие в конкурсе политической песни
Физика: 1
Поведение неудовл.
Не был на уроках
Сдавай дневник своевременно!!!
Физика: На уроке не работал
Поведение 2
Геометрия: Не готов 2
...

P.S.
Историю я никогда не учил, литературу не считал предметом, географию просто любил и тихо ненавидел все точные науки (особенно физику). При этом закончил школу на "4" и "5" и со средним баллом 4,5 прошел в университет по конкурсу, сдав всего два вступительных.
Прочитал выдержки из дневников детям. Как хорошо, что я не сделалэтого года три назад! Результатом была бы полная деморализация. И крест на всех моих родительских усилиях...

P.P.S.
Также хорошо и просто большая удача, что этих дневников не видело мое начальство. Думаю, это способствовало бы формированию у них чересчур уж предвзятого мнения.

Profile

kaktus: (Default)
kaktus

January 2013

S M T W T F S
  123 45
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 10:55 pm
Powered by Dreamwidth Studios